Дань саламандре. Роман. Авторская версия

Марина Палей

 

ДАНЬ САЛАМАНДРЕ

петербургский роман

Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где..

И. Б.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИЗВИВАЯСЬ В ОГНЕ

На одной из страниц своей "Жизни" Бенвенуто Челлини рассказывает, что пятилетним мальчиком видел, как в огне резвилось существо, похожее на ящерицу. Об увиденном он поведал отцу. Тот ответил, что это - саламандра, и хорошенько отколотил сына, - видимо, для того, чтобы ошеломительное видение, столь редко доступное людям, ещё прочнее запечатлелось в памяти мальчика.

Итак, наиболее распространённым символическим изображением саламандры является ящерица, извивающаяся в огне.

Правда, Парацельс в своей "Оккультной философии" указывал, что саламандры бывают видимы в форме огненных шаров - мелькающих над полями или проникающих в дома...

Глава 1

Шаровая молния

Её привели ко мне уличные музыканты - эпикурейцы, жеребцы, абсолютные пофигисты. Примерно за полчаса до их размашистого вторжения, когда эти громокипящие гусары завершили свой дуэт в подземном переходе на Невском, она пропорола зачарованную толпу, сверкнула - ну чем там обычно "сверкают"? - глазами, зубами, ногтями - и хрипло выкрикнула: "Ваше пенье входит глубже, чем в сердце!.." (Я, на их месте, непременно бы уточнила: и куда же конкретно?)

Итак, "глубже, чем в сердце".

Этой реплики было достаточно, чтобы любовная парочка - в повседневной практике бархатисто-ироничная по отношению к себе и вкрадчиво-наждачная ко всем остальным - сочла девочку клёвой и "тонко организованной". (Хочешь превратить умников в идиотов - польсти им.)

По-моему, такая "глубокая сердечность" - просто женские штучки, причём трафаретные, имеющие причиной полный кавардак в голове, судорожные "порывы", сумбур в желаньях, "запросы" - и мутное томление какой-то муторной, скорее всего, гормональной природы. Но той ночью ей негде было спать - пятью минутами позже выяснилось, что ей негде жить - так что притащившие её менестрели, мои приятели (один - природный принц Зигфрид, бросивший Вагановку ради фарцовки, другой - недоваявший студенческие шедевры Пракситель), уже приканчивая портвейн, вальяжно кивнули в сторону моего ложа: пусть перекантуется у тебя, ты ведь одна?

Она осталась. У неё оказалось имя, которое я не люблю - даже испытываю перед ним страх. Подтверждение тому страху - вся моя предшествующая жизнь, в которой каверзные (и, в конечном итоге, предававшие меня) чаровницы носили именно это имечко. Думаю, если мне суждено быть зарезанной на операционном столе, имя дамы-хирурга окажется всенепременно этим. В крайнем случае, так будут звать операционную сестру.

Однако гордость не позволила мне спасовать перед суеверием втихомолку. Я сразу сказала, что её имя мне не нравится. Зови меня Юлия, беспечно отозвалась она (стоял июль) - а хочешь, так Юлиана. Такого рода увёртка, из разряда "житейской мудрости", всегда вызывала во мне тошноту: находчивости здесь нет - есть лишь небрезгливая самочья природа - приладимся, подстроимся, внешне притрёмся - и останемся при своём.

Нет уж, сказала я, буду звать тебя так, как решили твои родители. Родаки? Она резко поморщилась. А что родаки, блин, что родаки-то?

Родители её жили в Костроме, откуда она была родом. Отец, половина еврейской крови (отец его самого был раввином), имел презентабельный экстерьер и считался известным в том регионе психиатром; мать, бывшая ткачиха из уральских (финно-угорских) безбровых племён, выучилась, мужа ради, на книжного графика, но по специальности не работала, а занималась лишь тем, что раболепствовала перед супругом, делала от него аборты и трудолюбиво вычисляла координаты его чокнутых кралечек - "пациенток со сложной, неустойчивой, зачастую глубоко патологической психикой". А сейчас мать и сама лежит с тяжелейшим неврозом или, может, психастенией; отец по-прежнему "оказывает знаки внимания" (назовём это так) своим фанаткам и недавно даже специально приезжал с одной из них в питерский Институт красоты: у неё на бёдрах появились такие капиллярные расширения - лиловые, с отливом в марганцовку - знаешь, такие "паучки"? - вот они и приехали убирать их лазерной коагуляцией.

Итак: её отец оставался со своими любовницами, мать - со своими фрустрациями, а она, приехав в наш город, пристроилась на узкой коечке в общежитии пединститута - пока не вышла замуж. Погоди, а на каком ты курсе? Перешла на третий, но думаю взять академку. Почему? И потом: где твой муж? Вот в этом-то всё и дело! В чём именно дело? Не в чём, а в ком. В муже? Нет. А в ком? Дело в свекрови. (Бурные рыдания, переходящие в истерику.) Пожалуйста, успокойся... прости, я, наверное, что-то не то спросила. Да нет, все нормально. Все нормально... (Мощный истерический взрыв.) Господи, может, тебе воды? (С сильно забитым носом.) Дорбальдо, дорбальдо... Воды хочешь? Божно. Божно. (Стуча зубами о стакан.) Прости бедя... только де выгодяй бедя... Ну что ты! Пойдём умоемся. Давай-ка ужинать. Не хочу... Захочешь...

За ужином, ковыряя вилкой яичницу с зажаренными кусочками чёрного хлеба: вот и мой муж так любил. Что именно? Ну, чтобы яичница была не глазунья, глазунью он терпеть не мог, а именно такая - болтушка. И тоже с зажаренным хлебом. А это редко кто делает. Но вот ты добавила ещё молока, чтобы получился как бы омлет, а это он как раз не любил: у него была аллергия на молоко и на молочные продукты, и на цветение тоже - например, на черёмуху... (Слёзы.) Боже мой, может, не будем про мужа? Ты не хочешь слушать? Понятно, прости, кому это нужно... Да не я "не хочу", а просто, раз тебе тяжело, давай отложим, я не любопытна... Нет, может, лучше наоборот: я по-быстрому расскажу, если ты, конечно, не возражаешь, - расскажу по-быстрому, и уже больше не буду к этому возвращаться... (Забегая вперёд: возвращалась она к этому "предмету" ежедневно.)

Муж, Герберт, был из хорошей семьи ("вот в этом всё дело!"), папа - полковник (какого рода войск? - что-то секретное, космическая оборона), мама - домохозяйка (может себе позволить), с языками. Папа на службе командовал подчиненными - мама, дома, командовала сыном и папой. Герберт в этом году закончил мореходку. Чёрно-белая фотография: восхитительный экземпляр курсанта в военно-морской форме: квадратный подбородок, светлые, наглые, очень мужские глаза.

Познакомились, естественно, на танцульках, у него в училище. Ещё когда он там учился, дважды делала от него аборт. Домой он долго не решался её приводить (мама). А чем ты маме-то не подошла? Спрашиваешь! Маме нужна была девочка из круга мужниных сослуживцев, это как минимум. То есть, всяко, не из Костромы. Наконец, когда забеременела в третий раз, брак оформили, но где жить? Устроились там же, где и встречались: у неё в общежитии. И тогда-то свекровь... и тогда... (Рыдания.) Прости бедя... всё дорбальдо... всё дорбальдо...

Через несколько дней мы продолжили. Продолжили бы и назавтра, но я уехала в командировку. За время моего трёхдневного отсутствия она дробно, чтоб не взъярились соседи, перетащила ко мне свои вещи. Вещей было немного: средних размеров чемодан, полный тряпок, да связка книг по дошкольной педагогике. Ну и конечно: чёрно-белая, под стеклом (увеличенная копия показанной), фотография Герберта в лакированной деревянной рамке.

Едва зайдя в квартиру, я бросилась варить кофе. Вот и мой муж любил натуральный кофе... А растворимый на дух не терпел. У них в семье, он говорил, растворимый вообще не пили: канцерогенные соли свинца, ещё какая-то дрянь... (В дальнейшем всё, что бы ни делала я или любые другие, сортировалось по признаку: любил это Герберт - или Герберт этого не любил. И я, кстати сказать, никогда не раздражалась. Ну, почти никогда).

Однако в тот первый наш вечер меня совсем не насторожило прошедшее время глаголов - всех глаголов, имевших непосредственное отношение к мужу: и без того было слишком много сумбура, чтобы я обратила на это внимание. Но сейчас, спустя несколько дней... А вдруг она вдова, господи боже мой? Девятнадцатилетняя вдова... Ну да: чтоб кудри наклонять и плакать...

Речь, словно назло самой жизни (а может, и в пандан ей), чаще всего состоит из штампованных шлакоблоков. Вот мой текст (произношу с отвращением, как по бумажке): не плачь, всё устроится. Её реплика - липкая, слизисто-скользкая, как издыхающая рептилия: что, что у меня теперь будет хорошего?! Моя реплика (снова словно по бумажонке): вот увидишь... э-э-э... ты ещё молодая...

Где же Герберт сейчас? - выдала я наконец прямо в лоб, потому что, к несчастью, не обладаю навыками кошачьих обиняков. Он в Североморске, по распределению. Уже восемь недель как. А она беременна тринадцать недель. Подожди, так вы что, уже развелись? или что? Развелись?!! - взвизгнула она. - Да при чем тут развод?! Развод!! Дался вам всем этот развод!! Развод!! Развод - дело техники! Штамп! Бумажка - зад подтереть... У меня и о браке-то штампа нет, поругались, я страничку из паспорта - ему назло - хоп! - уж давно выдрала. Показать?.. Да ладно... Нет, ты смотри! смотри!! Вот!.. Брак!.. Развод!.. И у него, кстати, выдрала тоже... (Истерика.)

Меня ещё тогда многие спрашивали, какого чёрта я с ней связалась. Одна комната в коммуналке. Тьма работы. Финансы, главным образом, на нуле. Кроме того (цитирую знакомых): "Надо же тебе как-то и свою личную жизнь устраивать" (мне было за тридцать). Или: "Тебе же и привести иногда кого-нибудь надо". Не самое крепкое здоровье (порок сердца, давление). Ещё они, эти многие, говорили: "Ну необходима тебе живая душа, так заведи себе кошку".

Между тем, по нестранному парадоксу коммуналки, за кошку меня бы убили, то есть всяко бы сжили со свету, а её (мою "двоюродную племянницу") мне как-то простили. Только увеличили в два раза срок дежурства по местам общего пользования - и, перечтя, накинули коммунальную плату.

...Последнее, что помню из того вечера, когда девочка решила со мной жить, - она говорит: боюсь людей.

И мой ответ: меня не бойся, я - не человек.

 

Глава 2

Снявши голову, по волосам ещё как плачут

Когда-то, в прошлом тысячелетии, мне повезло сплавать в Кижи - июль, высоченные травы, багровый шар закатного солнца, его пышный, тяжкими складками, шарф - и длинный кровавый шлейф. И вот если принять всё это за фон, то на нём очень рельефно запечатлевалась такая картинка (очарование которой снижала догадка, что это всего лишь разыгранная на потребу туристов часть "действующей экспозиции", но всё же): на резной галерее, тёмной от времени и сказочного своего назначения, - на галерее, опоясывавшей поверху "Дом зажиточного крестьянина" (название экспоната), сидела девушка (нет! - "дева"), а смуглая, худобой в щепку, седая старуха чесала ей гребнем власы.

Крыло тёмно-русых волос - тяжёлое, гладкое, которое старуха то и дело вздымала медленным (похожим на грабли) тёмным деревянным гребнем, а потом медленно-медленно отпускала (и крыло, медленно опадая, оплетало-завораживало душу мириадами тонких золотых струн) - это крыло, очень тёплое и словно бы ароматное в подсветке закатного солнца, - отливало всеми драгоценными сортами дерева, какие бывают в природе.

Картина являлась прямой иллюстрацией моей с детства любимой строчки "в избушке распевая, дева..." - потому что, хотя выставленное на потребу туристов чародейство происходило не внутри избушки, а вовне, да и не зимой, а в жаркой сердцевине лета, но чувство лучины там, в Кижах, внушала, быть может, сама обречённость закатного солнца. Да: обречённость солнца. И, кроме того, вот это сладостно-протяжное, нерасторжимое, цельнолитое слово - "распевааааяааааадееееевааааа" - как нельзя более явственно воплощалось в блестящей длине шёлковых, тягучих, как мёд, тёмно-русых девичьих власов.

Вот и у тебя были такие же волосы.

 

Глава 3

Индейское лето

Наступил мой любимый октябрь: яркое солнце - и холодный, словно бы штормовым ветром очищенный воздух. Да уж! Эфир в октябре - насыщенный лазурный коктейль по рецепту экзотических островов - терпкий, со льдом и густым свежим желтком. И никакое это не бабье лето (квашня, размазня), а настоящее индейское - когда разнузданно-дикий индиго небес истекает голубой кровью в любовном противоборстве с дикарским, безумным огнём деревьев. Листья высоких, ещё густых крон сухо и громко шуршат, как перья в боевом головном уборе чероков, команчей, апачей, навахов, сиу. Холодное пламя небес, палящее пламя дерев - сплошное, повальное пожарище октября. Очищающее. Рождающее меня вновь.

Уже той осенью, вспоминая первый разговор про мать Герберта, я много раз мысленно ругала себя, почему мне не пришло в голову выяснить ситуацию непосредственно с нею, почему я вступила в переписку с этим географически отдалённым Гербертом (видимо, купившись на квадратный его подбородок и стальные военно-морские очи), ведь с самого начала мне было сказано, что Герберт в этой ситуации - просто тряпичный паяц, руководимый (точнее, кукловодимый) тотально узурпировавшей власть мамашей. Что же она, свекровь, сделала? Она пошла к комендантше общежития - того самого, где в восьмиметровой каморке свили своё бедное гнёздышко молодые, и сказала, что её сын попался в силки к шлюхе (ну, это ерунда, успела вставить я, в наше время данный термин весьма размыт┘) и что у этой шлюхи первичная стадия сифилиса. Вот это уже конкретно (я, мысленно). После чего комендантша с треском вышибла пару нечистых прямиком в объятия улицы.

У них, в смысле у администрации общаги, естественно, существует отчетность перед санэпидстанцией и так далее. Да и потом, между нами говоря, в комендантшах восседала бабища, состоящая из грубых бугров жира, корявой шкуры, широких гнилых зубов (похожих на пережаренные семечки тыквы) - и, скорее всего, узлов застарелого геморроя, так что ей по-человечески тяжело было наблюдать (не по телевизору) картины чужого семейного счастья.

Ну, после этого какое-то время скитались по его приятелям... Погоди, - закричала я, - это же подсудное дело!! Ты знаешь такую статью - "клевета"?! Да я... да я её, эту свекровь... да как это на основании голых слов... Да у неё же нет на руках ни одной справки! А ты - ты получи справку, что у тебя нет никакого сифилиса. Ты только получи справку, а уж я эту сволочь... Завтра же, немедленно, пойди и получи справку, слышишь?! Завтра!! Да не поможет уже справка, - сказала девочка на удивление спокойно. - Эта змея ведь и сыну уже письмо написала: что именно там, в письме, я не знаю, но только как раз после этого он и попросил распределение в Североморск. Без меня.

Глава 4

Письмо

Я несусь на почту отправлять Герберту письмо. На заказное денег у меня нет. Но ничего, я написала это послание под копирку: в случае чего у меня всегда есть мой экземпляр. Мне сейчас важно самой, именно самой, бросить письмо в ящик, потому что, доверь это сделать девочке, один бог знает, что через пять минут взбрело бы ей в голову. Содержание письма ей известно. Она сама вчера внесла, когда я читала ей черновик, некоторые коррективы. Значит, так:

"Уважаемый Герберт!

Вам пишет знакомая Вашей жены. Она сейчас живёт у меня, потому что жить ей негде. Вмешиваться в чужие дела - не мой стиль, но получилось так, что Ваша жена, повторяю, у меня поселилась, и значит, я не могу не осознавать свою за неё ответственность. Я не могу сделать вид, что у меня "своя жизнь", а у неё "своя", потому что она для меня не жиличка за шкафом, которой я сдавала бы угол за деньги. У меня нет ни сестры, ни дочери. У меня вообще никого нет. Так получилось, что она пришла именно ко мне. И значит, я не брошу её, пока она нуждается в моей помощи. Тем более, она значительно младше".

(Во время прочтения она хотела вычеркнуть две предыдущие фразы, потому что получалось - раз у неё такая мощная защитница, так ей и мужа не надо. Но я убедила оставить.)

"Теперь самое главное: она беременна. Герберт, она ждёт Вашего ребёнка. Это письмо приходится писать мне, потому что она постоянно плачет. У неё и до того-то нервы были расшатаны, а теперь еще эта беременность. Жена Ваша бродит, как невменяемая, как тень. Чтобы не быть хаотичной, я решила изложить свои к Вам вопросы по пунктам. Надеюсь, Вы не обидитесь на меня за это и не сочтете мою аккуратность официальным тоном.

1. Правильно ли я понимаю, что в раздоре между вами решающая роль принадлежит Вашей маме? Если это так, то я со всей серьёзностью прошу Вас осознать свою взрослость и самостоятельность. Вам уже двадцать три года, и Вы, как-никак, офицер. Я не завожу разговор о чести офицера, я только имею в виду, что если такие личные вопросы решает за Вас мама, то как обстоят дела с Вашим самолюбием мужчины и человека?

2. Ваша жена сказала, что Вы уехали потому, что получили от Вашей мамы какое-то письмо - судя по всему, порочившего Вашу жену характера. Однако ей неизвестно конкретное содержание этого письма, потому что Вы не сочли нужным что-либо ей объяснить. Не возьмете ли Вы на себя труд - сделать это хотя бы сейчас?

3. Что делать с её беременностью? Вопрос в том, что нынче этой беременности уже тринадцать недель, то есть Ваша жена пропустила срок её искусственного прерывания.

Мне очень не хотелось писать это слово, потому что я надеюсь, что ребёнок всё же родится. И родится он в полноценной семье. Особенно на это надеется Ваша жена. И все-таки. Поскольку содержание письма (Вашей мамы) по-прежнему неизвестно и, значит, неизвестны Ваши планы, мы не можем тянуть время. Даже если бы срок не был пропущен, ей не удалось бы так уж легко от этой беременности освободиться, потому что в женской консультации, где она за короткое время уже сделала от Вас три аборта, ей, учитывая её возраст и бездетность, вряд ли пошли бы навстречу. А здесь, повторяю, к тому же пропущен срок. И, пока от Вас придёт какой-либо ответ, срок станет ещё больше. Вы понимаете, в какое положение Вы ставите Вашу жену? Ведь у неё ещё нет профессии, отношений с родителями не существует никаких, других родственников тоже нет. То есть Вы знаете лучше меня: она совершенно одна, без средств к существованию, без родных.

Поэтому очень Вас прошу, Герберт, отреагируйте как можно скорее, желательно телеграммой. (Сама я не шлю Вам телеграмму только потому, что - разве в телеграмме это изложишь?) Верю, что Вы с пониманием отнесётесь ко всему сказанному.

(Подпись.)

P. S. Ваш адрес ей дали в комендатуре училища.

P. P. S. Она просила меня написать, что любит Вас".

...Довольно скоро стали происходить непривычные для меня вещи. Например, возвращаясь с работы, я видела в коммунальном коридоре, под моей вешалкой, её рыжие башмачки. Ну что значит, "башмачки" - она была куда крупнее меня (акселератка, типичная представительница of the new generation), но всё равно это были именно башмачки. Отороченные у щиколотки каким-то нежным бурым мехом. В декабре, состаренные слякотью вперемешку с ядовитой солью тротуаров, они приобрели совсем жалкий вид. Я их ужасно любила.

Обычно я приползала с работы, чуя всем существом, что сейчас рухну. Но видела её рыжие башмачки. Меня это всякий раз поражало. И я распахивала дверь с ощущением человека, который сейчас, не теряя ни секунды, притом играючи, будет двигать-передвигать горы - самые титанические, какие удастся сыскать на нашей скудной планете. К чему я и приступала незамедлительно.

 

Глава 5

Двенадцатый тополь

Положение дел в декабре я обрисовала не совсем точно... Нюанс состоит в том, что уже с октября, да, примерно с середины октября, у меня в распоряжении был другой индикатор её внутрикомнатного присутствия. Какой?

На нашей улочке - в ряд - росли двадцать два тополя. Дойдя до шестнадцатого, я сворачивала налево, в мой двор. Я знаю это с такой точностью, потому что усталость, когда считаешь свои шаги, начиная ещё от выхода из метро (пытаясь этим арифметическим действием чуточку, что ли, обуздать пространство), - ежевечерняя глухая, беспросветная усталость, которая, конечно, сильней всего по утрам, - эта усталость изобретает множество ребячьих затей. Сколько-то ступенек осталось до... сколько-то мужчин пройдет до того, пока... Игра заключалась в том, чтобы загадать (угадать) число, а потом постараться, кровь из носу, подогнать (ступеньки, мужчин) под "правильный" ответ.

Итак, на шестнадцатом тополе я сворачивала в мой родной жутковатый двор. Но на двенадцатом тополе я уже видела свои окна. Двенадцатый тополь был экспериментально найденной точкой, откуда я уже ведала: дома она или нет. Мне никогда не выпало бы узнать этих арифметических воплощений рока, если бы не она.

Я не привыкла к тому, что в моём окне горит свет. Это могло случиться в единственном случае: если я, сама же, забыла бы его погасить. Но этого не случалось никогда в силу моей пунктуальности.

Когда я впервые увидела в моем окне свет, то подумала, что ошиблась. Что взгляд сместился чуть в сторону. Но нет: в окошке висели мои занавески, и мне, глядя на эту смугло-золотую подсветку, было странно разглядывать свою жизнь - снаружи.

Мы никогда не договаривались, когда именно она придёт - и придёт ли вообще. Мне очень хотелось бы это знать - просто для того, чтобы не начинать беспокоиться попусту, но я не решалась лишний раз её раздражать. И потому только просила её не задерживаться после одиннадцати - а если задержаться будет необходимо, то лучше там, у кого задерживаешься, и остаться. При этом, конечно, ей следовало мне позвонить, чтобы я знала, где она и что. Если же остаться (там, где она задерживалась) было невозможно, я должна была быть уверенной, что её проводят. Если и эта моя последняя уступка её "самостоятельности" была неосуществима, я встречала её возле метро "Техноложка". А когда и метро уже было закрыто, я сомнамбулически спускалась из квартиры по всегда кромешно-чёрной лестнице (ладонью прикрывая - от разнузданных сквозняков - и без того чахлый листик свечного пламени) - и попадала сначала в наш двор-колодец, где, конечно, не могла оставаться одна (наедине с навязчивыми видениями больниц, моргов и т. д.), - поэтому, экономно задув свечу (если её вмиг не задувал балтийский ветер), я выныривала на улицу, где было тоже безлюдно, но зато в конце неё (там, где судорожно мигал жёлтым, обезумевший от тьмы и одиночества, светофор) имелась иллюзия перспективы, и я принималась, дрожа, вышагивать туда-сюда в темноте этой знакомой до слез инфраструктуры,загадывая, с каким именно по счету тополем я поравняюсь, когда наконец увижу её такси.

И вот, поскольку, возвращаясь с работы, я никогда не знала, дома она или нет, двенадцатый тополь стал для меня той краеугольной точкой, в которой, собственно говоря, решалось: рухну ли я через пару минут на диван, отравленная отвращением к бессмысленному течению времени, или же - легче светового луча - вспорхну к себе, под самую крышу, чтобы там, в своей комнатке, то есть ближе всего к небесам, засучив рукава, заняться передвижением гор.

 

Глава 6

Нужные люди

На Герберта надейся, а сама не плошай. Отправив ему в конце июля письмо, я решила подготовить некоторую почву на случай отрицательного ответа или принципиального неответа (такое я вполне допускала). Она твёрдо сказала, что ребёнок без мужа ей не нужен. Заручившись таким решением, я начала действовать.

Прерывание беременности на большом сроке, насколько я знала, было всё же возможным, но исключительно по медицинским показаниям: почечная или сердечная недостаточность, сильная близорукость, угроза отслойки сетчатки - что-нибудь такое. У меня были два, так сказать, протежирующих канала, где ей, при определенных условиях, написали бы нужные справки. Сложность заключалась в том, что в летнее время нужные мне люди могли пребывать в отпусках. Однако о том, действительно ли они на вакациях, я не знала, а позвонить, по некоторым причинам, не могла.

Первый "канал" жил на Васильевском. Туда я поехала в обед, начальству сказав, что задержусь (срочный визит к зубному). В метро у меня свистнули кошелек, поэтому, приехав в нужное место и убедившись, что "канал" до сентября на даче, я вынуждена была одалживать сиротскую сумму - у людей, которых я знала очень плохо и которым сказала, что я именно из-за этого (т. е. из-за трёхрублевой суммы) свой визит и наносила.

Второй "канал" проживал на Пискарёвке, куда я отправилась на следующий день под предлогом того же (недовыкорчеванного) зуба; однако пискарёвский фактотум тоже пребывал в нетях; тащилась я туда и обратно со множеством пересадок, трамваи дребезжали, троллейбусы, друг за другом, выходили из строя; один, удушая жжёной резиной, даже зловеще тлел, грозя вот-вот вспыхнуть, но я всё же добралась до метро - выходя (точней, вываливаясь) из вагона которого, зацепилась каблуком за какую-то металлическую скобку, рухнула - и вывихнула большой палец левой руки.

А такой поворот дел меня всегда лишь подстёгивает.

Я поняла, что речь сейчас может идти только о подпольном аборте.

Пока слово не названо, предмета вроде бы нет. О господи боже мой! Я как-то лежала в больнице с аппендицитом, и вот дежурный врач, ночью, говорил кому-то по телефону - с медсестринского поста, в коридоре (а мне было всё слышно, потому что именно в коридоре я и лежала), - что "у неё уже отёк лёгких, агональная стадия". А речь шла о девчонке девятнадцати лет, как раз после такого вот подпольного "опростания". И хотя я не видела её, меня тогда поразило, что последний удар, несмотря на первичное неблагополучие совсем в другом органе, пришёлся на лёгкие. И я поняла, что она задыхается! Почему-то, прежде чем отнять у неё жизнь, Там, Наверху, было решено отнять воздух.

 

Глава 7

Реальность жареных баклажанов

...Я просыпаюсь средь кружева жемчужно-серых теней. Свет переливается всеми оттенками светлого пепла. Царит так называемая белая ночь. Точнее, белёсая. Сна уже нет. Хорошо ещё, что сегодня суббота.

Днём мы вяло, в халатах, кое-как ползаем по квартире. Она, к счастью, пуста: соседи - тоже люди - на дачах. Ты смотрела почту? Три раза уже. И что? Счета за телефон. Ясно... Не эти бы счета, так хоть ящик не отпирай... Ужинать будешь? Нет... Ладно. Моё дело приготовить.

К вечеру я, как обычно, прихожу в себя. Мы одни на кухне... Я жарю котлеты. В качестве гарнира - баклажаны с Кузнечного рынка. Она их очень любит. Исчерна-фиолетовые баклажаны похожи на империалистические атомные бомбы - какими их, во времена моего детства, традиционно изображали в газетах. Может быть, поэтому я не очень люблю "синенькие", как ласково их называют в далёком украинском раю. Но она моложе. Её память ещё не изуродована, не захламлена.

Сидя на подоконнике, она читает какой-то самиздатовский шедевр: иногда зевает, иногда сосредоточенно смотрит в сторону. Мусолит эту заляпано-залапанную целлюлозу уже неделю. Листки, размноженные методом фотокопии, полностью поменяли порядок: сейчас на самом верху стопки лежит страничка с крупным, обозримым даже издалека, словом КОНЕЦ. Она смотрит на меня со своей милой, смущённой улыбкой - у неё странный, крошечный, почти точечный зрачок, а что в ней не странно? √ она смотрит на меня и говорит: а как ты думаешь, что это значит? Что именно? спрашиваю я. А вот, говорит она, эта фраза. И смешно, с детской старательностью, то есть интонационно проскакивая запятые, читает: "Может быть, всё... это... лжебытие, дурной сон, и я сейчас... проснусь где-нибудь на травке... под Прагой..."

На кухне, где она сидит в шаге от меня (держа стопку листков на плотно сведённых, девически-смущённых коленях и глядя округ доверчивыми крыжовниковыми глазами), так прочно, так несокрушимо уютно, что сны - тем паче дурные - остаются достоянием одной лишь бумаги: равномерно распределенной типографской краской. Ну и что тут непонятного, снисходительно говорю я. Всё непонятно, с вызовом говорит она. Видишь ли, начинаю я┘ Да знаю я, что ты хочешь сказать! Но тут написано: "я проснусь". Почему он думает, что - "проснётся"? Что попадет в "объективную реальность"? Что травка и Прага "существуют"? Для меня Прага уж точно не существует, смеюсь я. Меня ещё в институте не пустили по пятому пункту, я тебе говорила? А что тогда в жизни не... как это... не "лжебытие"? Герберт говорил... Говяжьи котлеты, говорю, с жареными баклажанами и зелёным луком - это уж точно не "лжебытие". Быстренько вымой руки и садись.

Я снова просыпаюсь посреди ночи - внезапная, очень простая мысль пронзает меня отравленным копьём: а если у них все наладится?! "Всё", конечно, не наладится, но что-нибудь да наладится: будет себе, как у всех, семейная их жизнёнка трюхать изо дня в день - ни шатко ни валко... что тогда делать мне? Значит, я не хочу, чтобы у них "наладилось"? Неужели правда? Неужели я не найду себе возле них места?.. Ага, язвит внутренний голос, прямо-таки Тургенев и Виардо: "на краю чужого гнезда"... А кто из нас Виардо?.. котлеты... красная трава... седая старуха тёмным деревянным гребнем дерёт на своём темени ссохшиеся от крови волосья...

Просыпаюсь. Ночь. Если я сейчас с таким энтузиазмом подготовлю почву для того, чтобы убить этого "неправильного" ребёнка - убить "неправильного", дабы потом, в киношно-счастливом "потом", - родился ребёнок "правильный": от "правильного" мужа, в "правильной" семье, в "правильной" стране, в "правильном" мире - вот только убрать неправильного! - если я сейчас полностью подготовлю для этого почву (а я уже знаю, к кому обратиться), то, мне кажется, именно в ту самую минуту, когда все мои приготовления будут закончены, Герберт, синхронно с их окончанием, сядет за стол и напишет, что он не хочет этого ребёнка знать. То есть я, своими собственными руками, сначала "создам ситуацию" (именно это и будет пусковым моментом для дальнейшего хода событий), а затем подёргаю марионетку-Герберта за ниточки кукольных его рук: чтобы он этой ситуации соответствовал.

Погоди: ты со страхом об этом думаешь или с облегчением? А это не разделить. Ужас как раз в том, что это не разделить. А если уговорить её всё же ребёнка - родить? Вдвоём мы... а что? А то, говорит голосок, что у тебя даже на заказное письмо-то... даже на... ни на что нет... но... Прага-то всё-таки существует...

Просыпаюсь оттого, что она стонет. Что с тобой? Ой, меня тошнит... ой, не могу... мясо... фу-у-у... зачем ты меня этими котлетами... фу-у-у... так и стоят перед глазами... ой, ёлки-палки... у меня, наверное, токсикоз... Ну пойдём... пойдём в туалет...

Далее - обычные в таких случаях процедуры.

 

Глава 8

Телеграмма

Уже начало августа. Прошло три недели, ответа нет. Тринадцать плюс три... Ладно. Что - "ладно"? Отвратительно. Почему все отвратительные дела выпадают на август? Отвратительные, тоскливые, непоправимые...

Я знаю, к кому обратиться. Я была у неё, у этой бабищи, один раз, почти случайно, за компанию, и, конечно, она меня не запомнила, зато я запомнила её хорошо, и эту цепочку можно попытаться восстановить...

Подожди, надо дать Герберту срочную телеграмму. А на какие шиши? А на такие, что продашь на работе белую выходную шаль. Кому продать - известно. А остальные деньги - на бабу. Сколько она может заграбастать? Xa, заграбастать! Это если возьмется...

Рассуждаешь, гадина, так, словно Герберт уже и на телеграмму не ответил. Или ответил так, что лучше бы не читать. А потом? Что потом? А куда ты денешься, когда у неё родится наконец "правильный" ребёнок? Ну, до тех-то пор... Или ишак гигнется, или коньки склеит султан┘

А с этой телеграммой... Военно-морские сослуживцы Герберта мой текст ненароком прочитают... что вполне вероятно... он разозлится... Надо было в июле на заказное одолжить... Ох, задним умом крепка... А теперь вот что (см. ниже) его сослуживцы беспроблемно прочтут:

ГЕРБЕРТ ВАША ЖЕНА ЖДЁТ ВАС РЕБЁНКА ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА ВСЕМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ ПОЖАЛУЙСТА СРОЧНО ПОЗВОНИТЕ (812) 9162518 ОНА ЖИВЁТ МЕНЯ (ПОДПИСЬ)

После того как ответа на другой день не последовало, я подождала ещё три дня и сказала ей, что берусь за дело. На это она, помню, ядовито так бросила: у тёти Мани была легкая рука - одной спичкой всю деревню сожгла. Меня это взбесило: свинья ты неблагодарная - и т. п. Скандал, её истерика, примирение, снова её истерика - теперь больше с элементами хохота. Ладно. На следующий день я отпросилась с работы (под сданную полгода назад кровь).

Легко сказать: берусь за дело. А если и эта бабища на даче? Решила: достану из-под земли.

 

Глава 9

Троглодита

Эта бабища, как я вижу это сейчас, была настоящим символом своего времени и своей географии - хотя одновременно, конечно, продуктом того и другого. За глаза её звали "грузинская царица", несмотря на то, что она только замужем числилась за грузином (которого редко кто видел), а сама была, назовем так, "русская" (исходя из квазиламброзианского деления на "русских" и "прочих"), то есть, по крайней мере, она не была "чёрная". Она обладала невероятной красоты и воли лжеаристократическим лицом - приставленным, почти без посредства шеи, к дворомыжному телу. Себя эта бабища называла, конечно, казачкой - не помню, донской ли, уральской или какой ещё. Когда она, восседая у себя за кухонным столом, вела деловые переговоры, то именно лицом своим производила сильнейшее нервно-паралитическое воздействие на противоположную сторону.

Лицо это отличали белейшая кожа, надменность черт, чётко проработанных мощным резцом, холодные серые очи, каждое размером с пушечное ядро, - очи под резкими, гордыми, не терпящими возражений бровями; всё это было обрамлено ранним серебром, элегантно посверкивающим в дремучей чаще слегка волнистых, по-лошажьему грубых волос. Когда же бабища неизбежно вставала - плеснуть ещё водочки, коньячку или чаёчку, противоположная сторона, на миг обретя здравомыслие (и невольно перенеся впечатление с партнерши на партнерскую договорённость), вдруг прозревала зловещую двойственность почти состоявшейся сделки: туловище бабищи - квадратный обрубок, кургузый, приземистый, с широченным, патологически плоским задом, с короткими и толстыми, как брёвна, дегенеративными нижними конечностями - это туловище словно карикатурно дублировало дубовый кухонный табурет.

Казалось, "грузинская царица" была свинчена из двух несовместимых доноров. Однако именно то уродливое, что располагалось ниже условной талии, - оно-то и оказывало решающее воздействие на её норов: "царица", она же казачка, была груба и корява, как грубы и корявы - со времени Сотворения Мира - неопохмелившийся конюх, а также биндюжник, дворник, шорник и сапожник, вместе взятые.

Я попала вo владения этой чаровницы (обладавшей ухватками многоопытной тюремщицы) вместе с моей коллегой, приходившейся ей отдалённой знакомой по средне-образовательной школе - а то бы в жизни не пересечься мне с подобным кругом. Неохватная взором квартира "грузинской царицы" (на Большой Морской) напоминала товарно-сортировочную станцию - с тем лишь дополнением, что по грудам ящиков, ящичков, коробок, мешков, коробов с визгом ползали двое сопливых детёнышей, создававших впечатление восьми. "Царица" (которую я про себя сразу окрестила Троглодитой) беспрестанно кормила их - то есть, прищипывая им поочередно носы и деловито стряхивая обильные сопли на пол, затевалась - там же, на мешках, - сказочно-огромными ложками впихивать им в отверстия насильственно раззявленных ртов какие-то реликтовые продукты, причём после каждого такого яростного и беспощадного впиха (напоминавшего конечно же зверский акт педофилии) Троглодита досиня защемляла каждому из своих наследников губы, чтобы преемники её генома могли только дышать, а выплевывать нет, - однако дышать вскармливаемые тоже не могли, поскольку в этом законном процессе жизнедеятельности им очень мешали сопли, хотя и вылетавшие в лицо вскармливавшей, но не облегчавшие положения дел: синея, затем чернея, вскармливаемые бились в конвульсиях, а неуёмная волчица продолжала это состязание со своими детьми, то есть алиментарное истязание - причём делала это, рыча, как представительница семейства псовых, мяуча, как самка кошачьих, матерясь, совсем как человек разумный, а то периодически взвывая, как теплоход "Феликс Дзержинский".

Когда мы вошли (открыла нам какая-то мусорная ведьма), то как раз и попали на эту пыточную трапезу, которую вполне, впрочем, можно было бы счесть семейной, кабы не телефонные звонки и беспрерывные визиты, придававшие ей характер бизнес-ланча (как назвали бы это мероприятие лет через пятнадцать). На наших глазах Троглодита, не меняя позиций, то есть совмещая кормёжку волчат с функциями управления и администрирования (иначе говоря, гармонично сочетая материнство и социальные обязанности), отдавала боевые приказы по телефону.

Данный аппарат оперативной связи был совершенно раздолбан - его дребезжащие, лишённые каркаса потроха, держались двумя грязноватыми резинками для волос. Машинально поправляя эти резинки, из которых, кстати, торчали грубые её волосы, Троглодита устраивала некую Лауру в Московский институт международных отношений, причем звонила какому-то Джаге, который должен был звонить Яшке Ефимычу, затем позвонила этому Яшке напрямую, представившись от Владлена Сергеича; затем Троглодита снимала ("сокращала") предынфарктного декана в питерском Институте торговли, причём, комментируя своё указание, говорила, что если это решение не будет подписано до вторника, то "Виктор Аркадьич, бл┘дь, всем вам, уроды, хари начистит"; в это время вошли какие-то два хмыря - из тех, что работают вышибалами в валютных ресторанах, - свекольные от натуги, они поставили "к её ногам" (то есть к бревнам-обрубкам) два ящика - килограммов по тридцать каждый. Молодцевато взломав деревянную обивку на опечатанных свинцовыми пломбами крышках, они обнажили для взоров бабищи сначала пенопласт, потом дутую, пузырьками, прокладку, потом душистую нежно-розовую обёртку - и наконец аккуратные ряды небесно-синих с серебром плиток, на которых было написано, что это чистый шоколад бельгийского производства, Брюссель. Троглодита мощно лягнула одну из коробок (халат разъехался, демонстрируя грубые ляжки и обилие буйных волосьев в потном паху) и, с презрением глядя на смиренных доставщиков, сказал что-то вроде: это вашей грёбаной кошке дадите.

Мы с коллегой сроду не слышали, чтобы кошки, даже вконец грёбаные, питали слабость к шоколаду - возможно, они делают исключение для бельгийского, но это этот эпизод с ящиками шоколада всё равно был лишь одним кадром из судорожно из какой-то скачущей - a иногда, как у пьяного механика, - рваной киноплёнки. В течение сорокаминутных посиделок у Троглодиты (за жидким, как лампочка тридцати ватт, чаем) мы увидели больше, чем в годовой серии передачи "Человек и закон". Диапазон влияния этой бабищи был необозрим и даже непредставим: скульпторы-архитекторы развёртывали пред беспощадными её взорами (с целью окончательного утверждения) проекты памятников - притом, я это подчеркиваю, отнюдь не только кладбищенских; в нашем присутствии она переправила ("конвертировала") несколько партий парашютного шёлка с военных складов в производственные артели для слабослышащих - причём, видимо, именно поэтому, то есть в силу слабого слуха мелкого артельного начальства, она орала что есть мочи (от её огнемётного рыка отлипла даже чёрная изолента, наряду с резинками скреплявшая трубку): и запомни, бл┘дь, чё я те говорю!!! Никаких!! Никаких, ёжкин свет!! Ни вчера, ни завтра, ни на кузькину свадьбу!! Последний раз те русским языком говорю!! маме своей лапшу на п┘зду вешай!!

Её дикие детеныши, которых так и тянет назвать Ромул и Рем, перемазавшись машинным маслом, подрались из-за какой-то болванки, при этом волчица, хрипловато рыкнув, заголосила вдруг по-бабьи, как резаная: лóжьте сейчас же, где взяли, вашу мать, это ж от танка!

В части, противоположной басам, или, сказать точней, мужским низам, диапазон Троглодиты простирался, кстати сказать, до вполне мелкотравчатых, сугубо дамских занятий: с прежней деловитостью, размашисто и ритмично, словно орудуя вёслами, она показывала моей коллеге что-то на спицах: две лицевых, изнаночная, петля с накидом.

Короче, это была Бабища-Которая-Могла-Всё.

Вот ей-то я и решила бухнуться в ноги.

 

Глава 10

Голос

...Сегодня я проснулась оттого, что услышала твой голос, который отчётливо произнес: двадцать.

Приоткрыв глаза, я поняла, что этот голос был не снаружи. Он был именно внутри меня, и, следовательно, проснувшись, я совершила непоправимую ошибку. И всё-таки я попыталась снова уснуть - или хотя бы воспроизвести внутри себя это слово, произнесённое твоим голосом с оттенком застенчивой детской улыбки.

Почему-то во сне я слышала только твой ответ, но вопрос подразумевался сам собой.

Воссоздав этот сон снова (причём не совсем законным путем, то есть, успев-таки ухватить его за истаивающий край и затащить, погрузить внутрь себя, оставаясь при том непогружённой - и отлично понимая, что снаружи моего сознания находится всё совершенно другое: среда, законы, время), я сумела снова впитать прежнюю логику, прежнюю правду, прежние страхи и радости - может быть, суть иных своих земных или внеземных превращений.

И вот я уже явственно слышу, как чей-то голос, без звука (я улавливаю только интонацию - покровительственную, благожелательную - она излучается не звуком, а чем-то ещё) спрашивает: у нас сегодня день рождения, да?.. и сколько же нам исполнилось лет?.. И твой голос (тут звук как раз очень ясен и чист) говорит, улыбаясь: двадцать.

Я вижу вечерний, почти ночной снег, косо летящий за высоким петербургским окном, и дымящуюся чашку чая, которую ты подносишь к своим улыбающимся, словно на детском балу, губам, и серую шапочку, которую я тебе связала сама, и ты её не снимаешь, потому что мы в гостях "только на минутку"; я чувствую крепкий запах табака и масляных красок, чёрного, уже слегка чёрствого хлеба, крепкого чая, портвейна - потому что мой знакомый художник, у которого мы сидим, живет именно в этом кругу вещей, - и предвкушаю бодрящий мороз, который здесь, вблизи Царскосельского вокзала, так уютно пахнет угольным дымом...

И снова (нажимая нужные кнопки, я гоняю в извилинах мозга истёршуюся магнитофонную ленту): и сколько же нам исполнилось лет? Двадцать. И сколько же нам лет? Двадцать. И сколько же нам исполнилось? Двадцать... И сколько же нам?.. Двадцать... Сколько лет?... Двадцать... Сколько-сколько?.. Двадцать... двадцать... двадцать...

Столько, сколько тебя уже нет.

 

Глава 11

Сатанинский контракт

Как я договаривалась с той Троглодитой, вспоминать не хочу. Ни вспоминать, ни помнить. По образованию я чистый технарь (питерский Институт точной механики и оптики), однако у меня есть знакомые гуманитарии. Во всех случаях, когда их припирает к стенке (то есть всегда), они повторяют: "но ведь это опыт"; "любой опыт ценен"; "любой опыт для чего-то нужен". Для чего-то, может, и нужен - экспериментатору, но вряд ли он всегда нужен тому, на ком его ставят.

Гангренозная нога, вероятно, позарез нужна Господу Богу - в общей картине мира - но вряд ли гангрена так уж необходима солдату в окопе. Смею даже предположить, что гангрена ему вовсе без надобности. Потому хотя бы гангрена ему без надобности, что на этом свете он, солдат, уже не успеет осознать гармоническую целесообразность этой предагональной муки - в общей цепи страданий и страхов. Но даже если жестокий опыт для субъекта не предагонален, а просто не совместим с возможностями сознания, осознания, то, следовательно, это никакой не опыт, а чьё-то чистое и беспримесное манипулирование.

Что я имею в виду? Раз опыт для субъекта не осознаваем, сам субъект в этом случае не может трактоваться иначе, чем просто объект чьих-то манипуляций. (Как бы это ни разъедало его самолюбие.) Чьих манипуляций? Кто бы знал! И поэтому, как именно я договаривалась с той бабой, то есть сам процесс в его мельчайших деталях, я вспоминать не хочу. А вот о чём мы договорились (если вкратце), это другое.

Троглодита заявила, что аборт будет сделан бесплатно. Почему? опешила я. А ты не знаешь? она сверкнула рыжьём своей многомощной пасти. На Западе почти все фирмы в сферах сервиса работают именно так. Первая услуга - бесплатная. Для заманки клиентов. Вот сволочи, а? Мудро мыслят. Аборт - это что, услуга сервиса? пролепетала я. А чего же ещё? (В этом месте я сподобилась услыхать, как смачно Троглодита рыгочет.) Не коммунального же, бл┘дь, хозяйства! Далее мне было заявлено, что она, Троглодита, к ковырянию в детородном женском органе прямого отношения не имеет, это компетенция Норы Эдуардовны (махнула рукой в глубины берлоги), которая бывает здесь дважды в месяц, и вот номер её телефона. Я уже собиралась уходить, но Троглодита меня резко остановила: но маклерская-то услуга не бесплатная. В смысле? мне почему-то показалось, что я отсюда уже не выйду, что эта минута не кончится никогда. Маклер - это я, - важно сказала бабища. - Независимо от результата (у меня сердце захолодело от этих слов), я всегда получаю сумму, даже если твоя знакомая или, как её там, родственница вдруг передумает: я беру именно за посредничество в чистом виде. Она назвала сумму.

Для получения такой суммы на моей инженерской службе мне следовало бы отработать, скорее всего, некий мифологический срок. Что-то соразмерное с теми сроками легенд, былин и преданий, которые, до возникновения современной пенитенциарной системы, давались провинившимся, но не для их исправления - какое уж там, - а в эффективное устрашение окружающим и потомкам. Одна группа: бессменно пытающиеся вкатить в гору камень, который бессменно срывается вниз. Причем они знают, что камень сорвётся, что он всякий раз будет срываться, но продолжают свою деятельность с тем же ровным, без всплесков и охлаждений, энтузиазмом. Другая группа, заранее поставленная в известность, что в выданной ей бочке нет дна, безостановочно льёт туда воду. Прикованный к дереву представитель третьей группы, на эмпирическом опыте убедившись, что вода и виноград исчезают, как только он протянет к ним руки, тем не менее - с регулярностью электронной системы - только и делает, что руки к ним простирает.

Имею в виду: чтобы последовать условию Троглодиты, мне надлежало бы, оставаясь прикованной к стулу, стоящему перед кульманом (и будучи, кроме того, осведомлённой, что нужной суммы всё равно не заработаю), безотрывно чертить и начерченное стирать, чертить и начерченное стирать, чертить и начерченное стирать - и так на протяжении долгих исторических эпох (пока не истлеет бумага).

Ладно, ещё раз пойду те навстречу, - сказала бабища. - Раз денег у тя нет, значит, заплатишь мне временем. В смысле, работой. То есть? - я испугалась не работы, а возможной своей некомпетентности. Будешь по ночам подменять моего человека на складе. Два месяца. Не подряд, а когда те позвонят. Расписку не надо. Думаю, те и самой не нужны лишние проблемы. Ну, давай. До свидания... Ага. Чава-какава.

...Я вылетела от бабищи в более чем приподнятом состоянии духа. Фантастически удачный оборот! В смысле - аборт! Вот какие делишки я умею обделывать! Кое-какие лошадиные силы есть и у меня!

 

Глава 12

Обмен верительными грамотами

Около полуночи я достигла двенадцатого тополя.

Боже!

Моё окно было черно.

Кромешно черно.

Мертво.

Пробой в золотой цепи окон.

Могильный провал.

Чёрная дыра.

Нежить.

Ух, как я ненавижу этот выбитый зуб! Гнилую ухмылку приблатнённого вора!..

Подъём по лестнице стал вкатыванием каменного жёрнова.

Но...

Под моей вешалкой жарко рыжели её башмаки!

Как была, в плаще, я влетела в комнату.

...Она лежала, отвернувшись к стене, сжавшись, как испуганный эмбрион, отчаянно подтянув под себя ножки, будто ей было холодно. Я нежно-нежно накрыла её пледом. Она всё же проснулась. Ну, дело устроено, сказала я. Когда идти? подала голосок она. Позвонишь завтра по телефону, договоритесь о времени. Где номер? спросила она. Сейчас, я полезла в сумку. Всё правильно, сказала она. Что правильно? Я от Герберта письмо получила. Ты? растерялась я. Ты тоже получила. Тебе он отдельно написал. Из уважения. Я машинально протянула ей бумажку с номером. Она, шелестнув под подушкой, выудила листок.

Протянула его мне.

Нормально.

Нормальненько.

Обмен послов верительными грамотами.

(Обмен - мой с Гербертом - в любом случае.)

Махнём не глядя.

Нет, всё-таки глядя.

Я быстро включила свет. Текст был отпечатан на машинке:

"Многоуважаемая (имя-отчество)!

Вы напрасно потратили время на письмо - и деньги на телеграмму. Не считая ещё того, что Вы меня хорошо подставили по месту моей непосредственной службы. Но пусть это останется чёрным пятном на Вашей конкретной совести.

Был на ответственном задании, а то бы написал то же самое, только сразу. Хочу Вам открыть глаза. Насчёт этой женщины, что у Вас живет, Вы очень мало знаете. Ребёнок, которым она беременна, мог быть зачат, как минимум, от семерых моих бывших сокурсников. Если не от десяти. Моя мама тут ни при чём. Она (так называемая "жена") проговорилась мне, когда была бухой, что её обманули, потом изнасиловали. Или сначала изнасиловали, а потом обманули. Не знаю. Сучка не восхочет, кобелёк не вскочит. Поэтому, думаю, на этом дискуссию мы прекратим.

Кроме того, здесь, в городе, с которым я надеюсь всерьёз связать свою дальнейшую судьбу, я встретил женщину моей жизни. Хотя это к делу не относится. Развод беру на себя. Алиментов она не дождётся. И пусть не затевает бабские манёвры, потому что, как я сказал, так и будет. Остальное решайте по усмотрению.

Всего наилучшего;

Герберт (фамилия)".

Да он просто жлоб! взвыла я. Жлобина, вахлак! Холуй, охламон, охлократ!! Комнатный воздух был спёрт, заражён, зловонен. Следовало приостановить дыхание, сердце, жизнь. Покрыться плотной оболочкой до более благоприятных времён, превратиться в спору. Я вдруг поняла, что всё равно не готова к такому разрешению ситуации. Поняла: хочу, чтобы у ней, как говорят бабы в моём отделе, все сладилось. А тебе он что пишет? моё горло захлестнула петля. Мне он то же самое пишет, пискнула она. Только в других выражениях. Могу себе представить! Если он мне "с уважением" такое накропал... Да не, он мне, знаешь, нравоучительный стишок прислал. Какой? Неважно. Я выбросила. Про женскую честь...Поцелуй без любви, что котлета без соли, как великий Сократ говорил... Да он просто скотина!! воплю я, как боевой слон. Сама форма его поведения, эта гнусь, это мерзостное плебейство говорит о том, что он врёт, врёт и врёт! Ах ты, слизняк, скот!! Он может не хотеть продолжения отношений, но как он смеет - офицер! - в такой форме вести себя с женщиной?! Ага, офицер, хмыкает она, сейчас что офицер, что, как его, это... денщик... один хрен. И главное, не унимаюсь я, он уверен в полнейшей своей безнаказанности! А вот я перешлю это сволочное письмо его командованию!! Ой, только не это! взвизгивает она. Ой, какая ты бледная, тебе с твоим давлением нельзя волноваться!.. Это тебе нельзя волноваться! хрипло бросаю я, ибо мое давленье сейчас и впрямь на высоте┘ Мне?! У-ху-ху-ууу!.. хохочет - точней, ухает она, как филин: у-ху-ху-ууу!.. Мне-то как раз можно! Мне теперь всё, всё, на фиг, можно! Вот прямо с завтрашнего дня!! (Истерика.)

...Всё дорбальдо. Всё будет дор-баль-до.

 

Глава 13

Жизнь одежды

Через два дня мы поехали к бабище. За день до того я перестирала и перегладила всё нижнее бельё Троглодитиной пациентки (о господи!). Потом собирала вещички, которые могли понадобиться. Две чистые простыни. Два больших полотенца. Две чистые ветхие простыни, на тряпки. Грелку, чтоб затолкать туда лёд. Её пижаму, тёплые носки, если останется там на ночь. Анальгин. Аппарат для измерения давления (мой). Градусник. Всё для умывания. Вату, конечно.

Она в это время мылась в ванной. Сборы, теоретически, должны были занять не более получаса. Это уж за глаза и за уши. Но в реальности на сборы ушло часа три. Я такое предполагала и потому начала их много заранее. Всё время присаживалась. Иногда ложилась. Мне было страшно холодно. Я никак не могла сосредоточиться.

...Через много лет я увижу эту картину иначе.

Я увижу следующее. У меня в комнате, которая в период моей сознательной жизни знала только меня, а других знать ни в малой степени не хотела (то есть с отработанной регулярностью отторгала, изблёвывала, гнала взашей всякого пришельца), поселился человек и прижились его вещи. Вещи именно прижились. Что это значит?

Мне крайне не посчастливилось много раз связывать себя узами брака, узами вне брака, браком вне уз - в общем, разнообразными и в то же время монотонными вариантами тщеты, которыми я обременяла себя и в "мятежной юности", и в так называемом "зрелом" (да уж!) возрасте, словно запоздало добирая количество глупости (в каких единицах?) до некоего среднего уровня.

Во всех этих случаях (творения глупостей) я ловила себя на некоторых странных симптомах. В силу их повторяемости они стали казаться мне типичными (то есть типичными они, разумеется, были с самого начала, но ушло немалое время на то, чтобы это понять)...

С первым своим спутником жизни (а со спутником - прошу прощения за качество каламбура - гораздо быстрее сознаешь себя одиноким путником) уже недели через две я поймала себя на смутном, хотя и знакомом, чувстве, которому я никак не могла дать определения. Оно зудело во мне, зудело несколько недель кряду... и вдруг - вспышка! - я вспомнила.

Это было чувство, знакомое мне по институту. Вот сидишь на нуднейшей из лекций, то и дело взглядывая на часы: когда уже наконец будет десятиминутный перерывчик? В смысле - брейк? А там, после перерывчика, ещё всего-то сорок пять минуток перемучиться - и будет большой перерыв! Большой-пребольшой! Аж целый час и десять минут!

Вот и с первым же спутником жизни у меня возникло ожидание перерывчика. А когда я с ужасом поняла, что перерывчика не будет (то есть перерывчик-то сделать можно, но я только его, перерывчик, и жду, только ожиданием перерывчика и существую), немедленно разорвала нашу совсем не кармическую, хотя, на взгляд окружающих, очень даже удачную,связь.

Что сталось в дальнейшем со спутником, не знаю. Наверное, попал на орбиту какого-нибудь более стабильного физического тела, что нетрудно.

А с "личными вещами" спутника, ещё в период его вращения на моей шаткой орбите, происходило вот что. Когда я впервые повесила (словно казнила) свои платья и блузки в нашем общем шкафу (о-о-о!), прилабунила их, уже полумёртвых, к его брючатам и пиджакам, у меня сжалось сердце. Я почувствовала: поймана.

Поймана: накрыта какой-то липкой стеклотарой - вроде той, что, будучи опорожнённой от дешевого ("домашнего") варенья, используется для сдачи мочи и кала в лабораторию. В банке самое ужасное, кстати, то, что она хоть и грязноватая, но изначально как бы прозрачная. То есть блазнится вам, что просветы какие-то всё же есть.

И вот мне стало очень, очень страшно. Я не поняла: почему мои вещи, униженно умерщвляемые, висят вместе с вещами этого чужого, отдельного от меня человека? Даже, что ужасней всего, вперемешку с ними? Мне хотелось кого-нибудь об этом спросить. Но спросить было, конечно, некого.

Да и как спросишь? Закавыка состояла не в том, что мои вещи пропитывались какими-то "не теми" запахами, нет. Я чувствовала: ложь состоит в самом факте, что наши вещи висят вместе.

Эта ложь была неподъемна. Унизительна. Несовместима с жизнью. Наши души, скорей всего, так и не обременили себя встречей, наши тела могли себе позволить в течение дня находиться в разных точках пространства, а бедные оболочки наших тел, загнанные в капкан, пойманные и стреноженные, навсегда, до своей смерти (то есть до выброса в утиль) были обречены к совместному существованию в каком-то ящике, похожем на гроб, с тяжёлым, солидным зеркалом внутри (привинченным словно для того, чтобы бесплотные платья - равно как и лишённые телесного содержания, безголовые мужские костюмы - могли, при желании, прихорашиваться).

Мои угрюмые зимние платья выглядели, как женщины, наложившие на себя руки в коммунальной уборной. Мои светлые платья - летние, без рукавов - были анемичны и походили на поэтически-субтильных майских утопленниц. Безвольные блузки и юбки смахивали на таковые у женщин, распиленных в классическом цирковом трюке.

Ни один из последующих моих спутников не был столь решителен (или: не был столь наивен), чтобы вот так, с места в карьер, пристроить свою одежонку в мой шкаф. Который, кстати сказать, комически напоминал видавшую виды католическую исповедальню.

Но неча на шкаф пенять: наверное, я сама к тому времени уже вовсю излучала мощные и безоговорочные силы отталкивания. Поэтому мои спутники (к несчастью, многочисленные, образующие, как бы это сказать, широкое и плотное кольцо Сатурна), резонно опасаясь к этому шкафу даже приблизиться, разбрасывали свое барахло по комнате: "забывали" в разных местах, робко прилаживали (авось, приживётся) на спинки стульев... Однажды я словно очнулась, услышав голос, произносивший с откровенной злобой: ты, видимо, подсознательно считаешь, что я у тебя здесь сугубо временно: куда бы я ни положил, ни повесил свою рубашку - ты немедленно засовываешь её мне назад, в чемодан!

...Её одёжки-обувки я любила, как маленьких зверей: все эти мягкие, словно кошачьи, тапки, разноцветные пушистые шапочки (которые я сама ей вязала), ботиночки со сплетёнными мной эксклюзивными шнурками (возможно, во мне погиб Ив Сен-Лоран, большой всем привет!), шарфики с маленькими, похожими на бубенчики-колокольцы, разноцветными помпонами (тоже моего производства), прибалтийские узорчатые варежки с густой бахромой по запястью - и лежавшую возле стопки шапочек-шарфов её щетку для волос - всегда с парочкой длинных (ополоснутых настоем ромашки) бледно-золотых нитей...

Когда девочки не было дома, я открывала шкаф и - лёжа, сидя, полулёжа на диване - наслаждалась, сколько хотела, невозбранно и благостно обозревая всякие её легкомысленные легковесности - с воланчиками и рюшами, с мережками и оборками (она, на моё счастье, была по-своему старомодна), со всеми этими рукавами-фонариками - со всеми волнами и облаками её существа - со всеми его цветами и листьями, которые так беззаботно-доверчиво льнули к самым разнообразным моим оболочкам.

(Ну и что ты этим хочешь сказать? Что она была "правильная", единственно подходящая, а все потом были неправильные, неподходящие? Да нет... Я просто хочу сказать, что тогда, в её недолгий период, я была молода и полна сил. А потом как-то необратимо трансформировалась в... лучше не называть. Почему-то это превращение, как сказал по другому, не менее печальному, поводу классик, случилось в волшебно короткий срок.)

 

Глава 14

Избавленье от тягости

...Мы доехали на троллейбусе до угла Литейного с Невским, перешли Литейный - и двинулись по Невскому к Большой Морской. В те времена она называлась, конечно, улица Герцена, однако я отношусь к консерваторам, родившимся хотя значительно позже вахлацкого переворота, но никогда не понимавшим (не принимавшим) самих основ вахлацкой "эпохальной логики", эстетики, кровожадной романтики и т. д.

Итак, мы шагали по чётной ("солнечной") стороне Невского (то есть по той, которая наиболее опасна при артобстреле), затем, перейдя Невский, чуть медленнее побрели по Большой Морской, где я, подведя девочку к нужному дому, хотела уйти, но не смогла - и препроводила её до самого Троглодитиного подъезда. Подняться по лестнице она мне не позволила.

Ещё дома мы договорились, что я не зайду с ней в квартиру. Она категорически не хотела, чтобы я появилась с ней у этой бабищи. Она сказала: я не хочу, чтобы кто-то рядом или даже за стенкой меня жалел - от этого мне будет ещё больней, и я буду кричать ещё громче.

Я уступила. Мое повиновение было тем единственным, чем я могла облегчить её положение: я не смела девочку мучить. (Правда, Троглодита обещала какой-то наркоз, но я в это слабо верила.)

Моим главным ужасом была непролазная грязь этой необъятной берлоги, в ушах сипело: "сепсис, сепсис, сепсис, сепсис..." И снаружи, в серых тоннелях улиц, холодный, пополам с дождём, ветер тоже сипел: "сепсис!.. сепсис!.." А потом в мозг влезли и разлеглись там, вытеснив всё остальное, два слова: "отёк лёгких".

Сумерки из голубых перешли в сизые. Я побрела в ближайший кинотеатр. Мы договорились, что она, после всего, придёт туда в фойе. До одиннадцати тридцати вечера. Если не придет до одиннадцати тридцати, только тогда мне было позволено идти к "грузинской царице".

Чтобы убить время до одиннадцати тридцати, мне надо было посмотреть два фильма, один из них двухсерийный. В кинотеатре как раз было два зала. Я пошла на первый попавшийся фильм, кажется, отечественный. Там были, кажется, духовные искания.

Сначала я грызла кулаки, но мне не было больно. Потом я заметила, что меня сильно толкают в бок. Мне сказали: женщина, что вы так стонете? Вам плохо? Может, вам выйти? Потом был провал времени, но затем я почувствовала грубые толчки в спину. Меня просто колотили: ты, слушай!.. прекрати ты, на фиг, охать!.. О чём они?.. (От этих толчков не осталось следа, зато весь мой живот и бёдра, когда я разделась ночью, были в чёрных синяках: я впивалась пальцами в кожу, чтобы не закричать.)

Потом я пошла на другой фильм. Это я так полагала, что на другой. Но попала на тот же. То есть название было другим, а духовные искания - теми же. Опять были длинные монологи о неразрешимости нравственных вопросов на фоне повального алкоголизма - с одной стороны, а также отдельно взятых проявлений задушевности и живописных ландшафтов - с другой. Фильм был, конечно же, звуковой: люди открывали рты, оттуда исходили звуки. Но что-то случилось с цветом: экран был белым, как простыня, то есть вернулся в своё исходное состояние.

Я смотрела на простыню, изо всех сил вцепившись ногтями в живот, и, с какой-то предельной ясностью, понимала, что никакого наркоза девочке делать не будут. Я отчётливо видела, как на простыне проступают свежие пятна крови. Потом из недр простыни снова пошёл звук: что же такое человек, ах, где мы, ах, кто мы, ах, почему мы и т. п., но я по-прежнему не обнаружила никакого цвета, кроме этих, почему-то особенно страшных именно своей неровностью, кровавых пятен - и, несмотря на темноту зала, вдруг увидела, что и весь зал побелел - ровно-ровно, как снежное поле. Да: сравнялся белой пеленою. Я положила под язык таблетку "от сердца". Но во рту была наждачная сухость, и таблетка (я не успела её поймать) выкатилась оттуда, подпрыгнув на ручке кресла. Конфеты, бл┘дь, можешь и дома хавать, справедливо заметили сбоку.

Я почувствовала, что мне необходимо сейчас двигаться: бегать или кататься по полу - извиваясь, вскакивая, снова падая, - мне надо прыгать, скакать, биться головой в стену, но только не сидеть вот так, оцепенело, среди этих погребальных снегов. Спотыкаясь о чьи-то ноги, не замечая змеиного шипа и тумаков, я выскочила в фойе.

Она уже была там! Сидела, нахохлившись, сведя потемневшие бровки над опущенными веками. Таковым, по крайней мере, было её отражение в зеркале. То есть там, в отражении, я увидела её, сидевшую за мраморным столиком - и себя, застывшую в проёме двери.

Не сразу я осознала, что смотрю на зеркальное отражение. Зато сразу почувствовала, что мне нельзя шевелиться. Мне нельзя шевелиться, дабы чего-либо не испортить.

Это была особый миг, состоявший из бессчётного множества отдельных, законченных, абсолютно самодостаточных периодов времени. Однако главным чувством на этом отрезке, сжатом мускулами моего сердца в точку секунды, - главным чувством на этом словно бы бесконечном, изнурительно-длинном отрезке - была не сама радость её появления, не отрада, не облегчение, а страх отвести взгляд от зеркала. Мне казалось, что вне зеркала, не знаю почему, её не будет, она исчезнет, как киношный персонаж, и никому не докажешь, что она была, - и помощи ждать будет неоткуда.

Наконец (в пределах того же мгновения) я себя пересилила. Сделала несколько шагов навстречу глядевшему мне прямо в глаза её отражению. Ты накрасилась, что ли? спросила небрежно. Нет, прошелестела она.

...Сейчас вижу эту картину так явственно, как будто я вошла в один из своих снов - и не могу вырваться. Хочу, очень хочу - но не могу.

Часы на стене фойе показывают десять тридцать.

Её беличьи бровки кажутся тёмными, почти чёрными, потому что серовато-бело, почти бескровно, её лицо. Как грязноватая гипсовая маска. Как вот этот мраморный кладбищенский столик, за которым она еле сидит.

От неё резко разит каким-то лекарством.

Её лоб влажен от пота.

Это именно пот: дождевая вода уже высохла, а пот крупными, правильной формы каплями выступает прямо у меня на глазах. Зрачок у неё некрасивый, булавочный. Мёртвый зрачок... А тряпки все я там оставила┘ еле ворочая языком, говорит она.

Я выскакиваю под дождь, ловлю частника, бросаюсь в фойе - и вот, в потоках белого ливня, минут через десять, наконец доставляю её домой.

 

Глава 15

Бесконечность анфилад

(запись в дневнике)

"Я вхожу в общежитие и попадаю в комнату, где в скорбном напряжении стоит юная каталонка со своей матерью. Юной каталонке нужен муж, дети, семья - и только я могу ей в этом помочь.

Я говорю: сейчас всё устроим, пускай только твоя мать выйдет.

И ложусь в постель.

Мать выходит. Юная каталонка, глядя на меня, молча стоит рядом. Когда я ложусь в постель, то усилием воли (или это выходит само собой?) погружаюсь в сон.

В том сне я - мужчина, каталонец. Юная каталонка - моя жена, у нас - дети: два сына и дочь; мы проживаем наши жизни от начала до конца.

Что значит "от начала до конца"? Это значит: там, во сне (про который я, во сне же, не знаю, что это сон), у меня есть моё детство, моя юность, моя молодость, потом я встречаю эту юную прекрасную каталонку, влюбляюсь в неё, ухаживаю за ней, мы любим друг друга, рождаем и взращиваем детей, внуков, правнуков; старимся.

Нет, это не точно. Что значит "от начала до конца"? Это вовсе не значит, что жизнь мелькает у меня перед глазами, как видеоклип, как киноплёнка, запущенная на огромную скорость, нет! "От начала до конца" - означает обычную жизнь, с самой обычной её скоростью. "От начала до конца" означает, что я проживаю всё количество отпущенных мне секунд с той плотностью, с той мерой подробности, какая отпущена среднему человеку: у меня мёрзнут руки, я считаю мелочь в кондитерской лавке, пахнет дымом костра, у меня ангина, чешется нога, звонит телефон, в мышеловку попались две мыши, у нашего младшего аллергия на клубнику, сколько сейчас времени, в этих ботинках будет жарко, подвинь телефон сюда, в кармане куртки дырка, нет, там не много народу, у меня есть адрес, не забудь ключ, я бы предпочёл красное вино, как туда добраться, лампочка слабая, газета на столике, где они выступают, не высовывайся в окно, сделай погромче, там пыль, ты хорошо вышел на фотографии.

Нет, не то, не то! Жизнь "от начала до конца" означает другую меру расщепления (и единства) каждой отдельно взятой доли секунды - сколько нам дано почувствовать этих долей?

Ещё проще. Вот вы сейчас читаете этот текст. Компьютерный экран перед вами или же бумажные страницы √ это реальность, жизнь. Оторвавшись от чтения, вы продолжите проживать свою жизнь дальше, в ином стиле, но - вот что главное - в каждой точке, от начала до конца. Хоть "наяву", хоть "во сне", хоть вперемешку.

Так и я прожила - свою жизнь. В ней я была каталонцем. Принимала это, разумеется, без удивления.

И вот - просыпаюсь в комнате общежития. Снова женщиной. Собой. "Собой"?.. Каталонка продолжает, глядя на меня, стоять молча.

...Значит, всё, что было прежде, следует перечеркнуть? перечеркнуть, как сор, прежнюю жизнь?! Я вспомнила себя до того, как был(-а) каталонцем, - то есть такой, какой пришла в это общежитие, но память о каталонце осталась. Некоторое время (какое?) я находилась как бы в сдвоенном состоянии. Правда, я понимала, что каталонец в этих координатах уже нелегален и, "чтобы жить дальше", мне надо предать его, зачеркнуть, будто его и не было. (А ведь примерно таким-то действием, убийством другого, "незаконного я", занимаешься каждый раз, когда думаешь, что проснулся!)

Так размышляла я, когда вдруг увидела, что окружающий меня слой красок - ну, в той картине, частью которой была я сама, - как бы отслаивается, а под ним проступает "подлинный" (?) вариант - и даже не "вариант", а полностью иная картина. Ничем не схожая с предыдущей. Которая была длиною в жизнь.

Как это происходит? Стены общежитской комнаты - как им и положено, сплошные, цельные - таковыми быть перестают: в них, прямо на моих глазах, образовываются прорехи, прогалы, просветы┘ А сквозь все эти неровные дыры становятся видны части другого, какого-то "более внешнего" пространства.

И вот мне кажется, я вижу в том другом пространстве книги... да, книги на полках, кухонную посуду... Но где именно те книги, полки, посуда? Я понимаю: комната общежития - это как бы предбанник другого, "реального" мира. Комната общежития - лимбус реальности, ещё одна (по крайней мере, видимая мне) оболочка мира, куда я, возможно, и выпаду потом через эти прорехи. Но пока надо торопиться сделать что-то важное в этой, предложенной мне сейчас, системе координат.

┘Я мчусь в другую общагу, где живут аспирантки педагогического института. Мне сладко стрелой лететь туда, чтобы подарить им свой эксперимент: возможно, он сослужит службу науке. Я рвусь рассказать, как я только что прожила целую жизнь, от начала до конца, будучи каталонцем. Я взбегаю на их этаж.

Знакомая до тошноты картинка общежитского логова, лежбища женщин: чаёк-кофеёк, в сковороде на ржавой подставке - жареная, лоснящаяся постным маслом картошка; халатики, сигаретки (всегда словно бы залихватские, полуподпольно-полуподростковые, с тюряжным оттенком "бывалости"); потягушечки-растушечки, бигудюшечки, выбриваемые и уже выбритые подмышки, "своё" (т. е. "с деревни") - варенье и сало; пахнет утюжком, пахнет старым, подстилаемым для глажки байковым одеялком в подпалинах, в общем - убогим, до смертного удушья "родным" и привычным уютом. Обитательницы невероятно рады, что лекции закончились и теперь можно вплотную помечтать о женихах.

Я понимаю, что никакая наука, кроме науки обнаружения, поимки и ненавязчивого заталкивания в загс вышеозначенных женихов, их не интересует, но дело в том, что у них, у этих аспиранток, есть магнитофон - большой, как танк - грубый, бобинный, времён раннего Высоцкого.

Я говорю: дайте мне, пожалуйста, магнитофон, я всё сделаю сама.

Они, спасибо богу, дают.

Я ложусь на кровать, включаю его...

И вот, усилием воли, погружаю себя в тот, прежний сон. Я снова (не помня, что это повтор!!) живу мою жизнь: я - каталонец, у меня есть детство, юность, родня, есть молодость, страхи, усталость, отдых, надежда, любовь, невеста, жена, вера, дети, болезни, старость. Я проживаю абсолютно ту же самую жизнь, но не помню об этом.

Я просыпаюсь в общежитской комнате аспиранток пединститута. Крутится магнитофон. Я проверяю. Да, он записал слова. Проживая жизнь, я её надиктовывал(-а). Я прощаюсь с аспирантками и начинаю с силой трясти головой.

Книги на полках, кухонная посуда - там, в прорехах пространства, проступают - от этой тряски - все чётче.

И вот я в некой комнате.

Книги на полках.

Кухонная посуда.

Что это - Англия или Уганда?

По крайней мере, та же планета...

Та же?"

 

Глава 16

Декан, похожий на верблюда

...Я её поставила на ноги за неделю. Минералка, соки, фрукты. Нежирные бульоны. Кагор. Чёрная икра. Наркоз был, и был он общий: она ничего не чувствовала. В сгибе её левого локтя ещё с неделю лиловели разводы: попали не с первого раза, да и как попадешь - вены что ниточки.

┘В ту ночь, после аборта, её сильно рвало, всё отходила от анестезии, но зато потом, поскольку токсикоз ушёл, всё и наладилось. Дней за десять такого режима (сон, сон, усиленное питание, обильное витаминизированное питьё, полупостельный режим) она даже прибавила три килограмма.

Теперь настал для меня черед улаживать её дела в институте. Девочка твёрдо решила взять академку, потому что, как она повторяла, ей, полностью выбитой из колеи, напряженная учёба будет уже не по силам. Я убеждала, что пусть хоть попробует, бросить-то всегда можно. Будем принимать фосфор, укрепляющий память, поливитамины, может быть, даже пройдем курс общеукрепляющих витaминов в инъекциях, вообще, я помогу с учебой. На это она мне отвечала, что поскольку голова её забита Гербертом ("и ничего с этим не поделаешь"), то учёба туда не протиснется ни под каким соусом. То есть, у науки нет ни единого шанса просочиться в её черепную коробку. Однако я позволила себе заметить, что виною тому не только Герберт, но, как мне кажется, её лень. Ответом на это была истерика ("Ты де божешь, де божешь бедя подять!!.")

Ладно. Я решила, на свой страх и риск, поехать к декану самолично.

Мне повезло. Я выяснила по телефону, что в двадцатых числах августа он уже выходит на работу. И записалась на прием.

Как её фамилия? спросил декан (похожий на грустного дромадера в добротном и толстом драповом пиджаке). Я назвала. У неё была простецкая русская фамилия. У меня таких трое, сказал декан, какие инициалы? Я назвала. Он, сменив очки и нахмурившись, заглянул в список. Есть такая. Какое у неё отчество? Не пойму - здесь буква "эль"? или "а"? "А", "а"!.. от старания я даже наклонилась к столу. Декан, ещё важнее нахмурившись, чёрной шариковой ручкой уточнил сомнительную буквицу. Кто вы ей будете? Я сказала: жена брата, мы сейчас живём вместе. И что же случилось? Я объяснила. То есть я сказала, что "по целому ряду причин" она сейчас переживает сильнейший нервный срыв и боится не потянуть с учёбой. Что именно в данной ситуации зависит от меня? спросил декан. Я сказала: если можно, не подписывайте её заявление об академическом отпуске - таким образом, по крайней мере, до зимней сессии, - у неё будет шанс.

На мое счастье, милейший верблюд согласился.

 

Глава 17

Прекрасная натурщица

Теперь надо было что-то придумать с работой. Я решила, что лучшей работы, чем в Мухе (то есть в особняке барона Штиглица), - лучшей работы, чем быть натурщицей, ей не найти. Одновременно я устроила мою конфидентку, через приведшего её ко мне менестреля (недоваявшего скульптора), в Академию художеств. На ту же самую "должность". Надо сказать, что с этой халтурой у неё в дальнейшем очень даже заладилось. И не мудрено.

Работка натурщицы имела бессчётные преимущества. (Кстати, спасибо моему недо-Праксителю, который ввёл меня в курс дела.)

Во-первых: ничего не надо делать. Человек менее, чем она, ленивый, то есть почти любой, счел бы такое задание трудным, даже невыполнимым, ибо на полуторачасовом сеансе неподвижного сидения (стояния, лежания) - а такие сеансы в течение вечера идут один за другим, да и позы, в которых надо застывать для голубых глаз вечности, бывают не вполне "физиологическими", т. е. крайне неудобными, - итак, человек, даже чуть менее инертный, чем она, либо очумел бы с тоски, либо, закемарив, чебурахнулся бы с подиума.

Но я сознательно ставлю именно эту особенность натурщицкой работёнки на первое место, потому что для моей подопечной, с её леноватостью и рассеянной мечтательностью, с её, в общем-то, бездеятельностью, что можно также назвать сизовато-мерцающим словом "созерцательность" (все эти качества я списывала ещё и на возраст), данный вид трудовой бездеятельности обернулся настоящим раем, где все указанные качества вышли не только оправданными, но, попав в правильное место (как, скажем, алмаз - в мастерскую опытного гранильщика), воссияли.

Второй авантаж этого дельца, заключался, собственно говоря, в прейскуранте почасовых расценок. Голова объекта на сеансе рисования или живописи стоила 80 копеек, тело в одежде - рубль, тело без одежды ("надбавка за стыд", точней, за холод) - 1 рубль 30 копеек. Для сравнения: час участкового врача стоил в то время (кто бы это считал, энтузиасты!) 68 копеек.

Добавлю: указанный прейскурант действовал лишь в официальных рамках, то есть непосредственно в стенах учебного заведения; на частных же сеансах, а именно: на квартирах художников или преподавателей - оплата находилась в прямо пропорциональной зависимости от фактического поголовья служителей музы. Проще говоря, все скидывались по рублю. И это я вношу в отдельный, третий по счету, плюс описываемой службы.

Четвёртым достоинством натурщического поприща являлся гибкий график. Для человека, на трудовых подвигах не зацикленного, любящего лить реки слёз, затем до полудня дрыхнуть, и потом долго, придирчиво пудрить хорошенький носик, это самое что ни на есть то.

Привлекательный пункт номер пять - да, по ироническому совпадению, пятый пункт этой карьеры состоял в том, что ни пятый, ни какие иные пункты при наборе натурщиков и натурщиц не проверялись. Для того, чтобы заполучить эту завидную работёнку, даже не надо было иметь привлекательную внешность, просто художникам требовалосьфизическое наличие некоего визуального объекта в виде человеческой фигуры целиком (в одежде, без одежды), в виде головы (лица), в виде верхних или нижних конечностей.

Предъявлявший свое физическое наличие принимался на работу в ту же минуту. Это мог быть старик без ноги или старуха с клюкой. А уж если объект был миловидным, а таковым, в нашем конкретном случае, он именно и был, тогда вступал в действие шестой положительный пункт этого благородного поприща.

Шестым положительным пунктом (в моих глазах) было внимание к её миловидности со стороны самих служителей музы, а именно господ живописцев, которые мне, правда, вовсе не представлялись обладателями взора горящего (а также шевелюры, блузы и банта), как, скажем, у Карла Брюллова, или просветленного стоицизма, как у Александра Иванова, или, ежели повезет, материальной базы, как у Ильи Глазунова. Напротив, я, конечно, понимала, что среди этих мазил полно лимиты, то есть истеричного и неврастенического племени, с растлевающей мозг спесью, с искалеченным взглядом на достоинство, со смутными представлениями о личной гигиене, и что все они - и "дорогие ленинградцы, и гости нашего города" - одинаково буреют в запоях, как не забуревали ещё ни одесские биндюжники, ни волжские бурлаки, ни обрусевшие немцы-сапожники - то есть все те, которые, по инерции городских легенд и сказаний, упоминаются не менее инертным народонаселением в нарицательно-назидательных, очень устойчивых выражениях (что, конечно, является анахронизмом, поскольку, даже беря в расчет конюхов и биндюжников, "делящих второе призовое место", можно со всей ответственностью сказать, что в этом спонтанном марафоне представители любых иных слоев по горизонтали и вертикали ничуть не уступали в то время канонизированным народным чемпионам).

Но мне хотелось надеяться, что в той среде, богемной пусть и на новый лад, - но, всяко, не казарменной, не конторской, не затхло-номенклатурной - найдётся один, хотя бы один (а нам больше не надо) "хороший и чистый мальчик", то есть, если называть вещи своими именами, мощный и эффективный клин, который вышибет из этой девочки заговорённый клин Герберта. И, если бы это произошло, я бы заполучила под свою опеку сразу и девочку, и мальчика: укомплектованный набор рекламного материнства.

А седьмая сильная сторона ситуации заключалось в том, что для девятнадцатилетней нигилистки, которая "поставила на себе крест, потому что если уж Герберт... который ползал передо мной на коленях... так чего же мне ждать..." - для девятнадцатилетней нигилистки, которая лежит, когда не плачет, отвернувшись к стене, а если лежит не отвернувшись, то тщательно точит слезы, - очень важно ежевечерне иметь такой стимул, который заставлял бы её спустить белые ножки с постели, встать под контрастный душ - затем, отдельно, хорошенько промыть длинные русые свои волосы (в этом я ей всегда помогала, там нужно было действовать в четыре руки) - затем ополоснуть их настоем ромашки - затем, вытершись досуха белым, пушистым и пышным (хочется сказать "сахарным") полотенцем, приступить к яростно-пенной чистке тридцати двух, уже смеющихся, своих зубов - затем протереть лосьоном личико и пшикнуть фиалковым дезодорантом в подмышечки, выбритые до скульптурной гладкости, - затем, накинув такой же "сахарный" махровый халат (мой презент), усесться, ножка на ножку, перед трюмо, чтобы щипчиками подправить бровки и повздыхать, - затем, продолжая придирчиво разглядывать себя в зеркальце, наложить правильный тональный крем - затем, грамотно чередуя светлый и тёмный оттенок, напудриться, наложить на верхние веки серебристо-серые, в тон крыжовниковым очам, тени, аккуратно "подправить форму глаз" (вычерчивая болотисто-зелёным карандашом откровенно фальшивый "египетский" контур), - после чего тщательно накрасить ресницы махровой тушью собственного производства (натереть на крупной терке стеариновую свечку, натереть там же половинку детского мыла, влить в полученную кашицу два пузырька китайской туши - хорошо всё это перемешать, распустить, помешивая на медленном огне, поварить до вскипания, полученную однородную массу охладить, переложить в удобную ёмкость, довести до твердой консистенции в морозилке, хранить в холодильнике) - затем серовато-кофейным карандашиком, слегка его подточив, подвести каждую беличью бровку, сместив самую верхнюю точку ближе к вискам (тем самым бровку оптически удлинив и придав ей "роковое" выражение), - затем решительно обвести тёмно-вишнёвым карандашом (и без того полноватые) губки, а образовавшуюся светлую часть закрасить сплющенным батончиком помады. Вот уже целых два часа времени заполнено множеством активных, сознательных, целенаправленно-созидательных действий. И некогда слёзки хрустальные лить. Да и как можно себе позволить их проливать, ежели глазки уже накрашены?

А ведь я при том пропустила ещё множество ответственных моментов: натирание тела особым, неведомым мне кремом, массаж кистей, устранение "дефектов кожи" на личике с помощью тонального карандаша, расщепление ресниц иголкой, причёсывание бровок специальной щеточкой и закрепление этой формы гелем, выпрямление носа светлой тональной полоской, чистка ушей - а при "большой программе" - долгая, тщательно приготовленная фруктово-творожная, или лимонно-яичная, или кефирно-овощная маска (накладываемая на личико, шейку и часть груди до всех вышеперечисленных продуктов питания). А маникюр, педикюр? А завивка волос? - я имею в виду - их шелковистых кончиков-лепестков? А, наконец, глажка накрахмаленной блузки? (Мой парижский приятель, поляк, пребывающий замужем за аргентинцем, как-то недавно - то есть в теперешней моей жизни - обронил: глажка это что-то очень провинциальное. Ну. Так, а я-то про что? Разве это не прелесть?)

...А надевание белья (судорожная чинка лифчика, поднимание поползших петелек на колготках), а чистка башмачков (в специальном халатике, волосы убраны под косынку), а обувание, мытьё рук, а заключительные аккорды одевания (резко-ласковое, словно кошачьим язычком, проведение щёточкой по блузке, по юбке, по пальто); а триумфально-финальное облачко возносящего к небесам французского парфюма?

Нет, ей-богу, я устала перечислять. Ведь получается всё равно, увы, весьма крупноблочная картина, детали размером со столешницу, но я не могу себе позволить перечислять детали, скажем, с наперсток. Один знакомый гуманитарий мне как-то заметил: вы рассказываете - ах, так уж плотно, так плотно - через запятую, запятую, списком, - это же (он поморщился) чистый постмодернизм. Я не разбираюсь, ему видней. Кому - постмодернизм, а кому - быт.

Вывод: халтурку я ей надыбала классную.

Но будет несправедливым перечислять только её, натурщицы, профиты. Как будто ей больше всех в этом деле надо. Посмотрим на вещи с другой стороны: какая баснословная "натура" подвалила питерским и приезжим крем-брюлловым!

Для этого надо описать ееё тело, а я не умею. Поэтому, пользуясь подвернувшимся образцом фигуративной живописи, я отправляю наиболее дотошных к картине Аркадия Александровича Пластова "Весна". Там, на этой картине, падает крупный, тёплый мартовский снег. А под навесом баньки сидит на корточках молодая деваха - и крепко закутывает в платок только что пропаренную, хорошо помытую девочку (сестру? дочь?).

Деваха сидит на корточках, голая. Но видно, что ей не холодно, вот в том-то и шарм. Её сильному телу приятно, вольготно и весело на мягком весеннем холодке. Деваха - розовая, крепкая, распаренная. Но распаренная не вульгарно - не до свекольной кухонно-похмельной синюшности, не до грубой пролетарской красноты предместно-слободского овоща-томата, но именно до этой крепкой, нарядной, таинственно-высокородной розовости. Возможно, кожа девахи даже слегка сменила оттенок на холодке - именно когда она, старшая, начала одевать ребёнка. Крупные сложно-рельефные колени - словно две мощных, смело вылепленных розы. В этом теле нет розовости морской раковины, то есть того слизисто-сального блеска, словно намекающего на скабрёзный оттенок другой, более хищной розы, как сказал бы поэт. Нет: розовость её тела - спокойная, матовая. Крепкие, красиво сработанные кругляши всего тела. Улыбка.

Мне кажется, это с неё писали.

Слышишь?

Мне кажется, это писали с тебя.

P. S. В следующем тысячелетии мне попадется хвастливая повестушка траченного молью болтуна, - толстого, шумного бонвивана, - обладателя бойкого салонного ума, кабаньей невозмутимости, "искрометной эрудиции" - и, если ему верить, мифологически сокрушительного - то есть ядерно-ударного уда. В одном из эпизодов он будет описывать себя, каналью семидесяти в полном мужском соку - в апогее самцовой мощи и красоты - себя, царственно возлёживающего рядом со своей пятидесятилетней любовницей и раздраженно отмечающего у неё следы неоспоримого увядания.

Ну да, понятно: старый конь борозды не портит, кобельку старость не помеха, лишь к семидесяти кобелёк начинает по-настоящему расцветать; его уд обретает всё большую свежесть - и схожесть с набухающим бутоном нарцисса, выполненного из стали и сплавов - да: схожесть с бутоном нарцисса, покровы которого только что (хихикая от застенчивости и удовольствия) тронула розовоперстая Эос. Ну а кобыла-то┘сучонка-то... баба в смысле... она, ясное дело...

Таковы установки этого мира - по умолчанию.

Поэтому прости, если можешь, что я описала тебя как тело.

 

Глава 18

Сухомятная русская сказка

Зимой мне начали поступать звонки от грузинской царицы. Я про неё и думать забыла - то есть, конечно, не забыла, но включила на полную мощь несвойственное мне русское авось(основанное, впрочем, на ходжа-насреддинской премудрости: со временем либо ишак издохнет, либо султан окочурится), - но нет, авось не сработало.

Меня помнили. Звонки пошли от её имени, но звонила, разумеется, не она, не Троглодита (которую в глаза звали Люся Мордадзе), а всякие васильпетровичи да иванматвеичи; голоса были нахрапистые и какие-то всклоченные, словно их обладателей только что разбудили, дружественно обдав кипятком.

Склад находился на одной из линий Васильевского острова, недалеко от Смоленского кладбища: надо было пройти дворами, дворами, за которыми наконец появлялась бетонная ограда с колючей проволокой поверху, а внизу сиротели небольшие замызганные воротца, без какой-либо надписи, но зато с маленьким красным звонком, висевшим на выдранном "с мясом" шнуре - посередине воображаемого отрезка между коленом и лодыжкой. После нажатия звонка надо было сказать в дырочку: "Я - от Мордадзе".

Я нажала на звонок, произнесла пароль и примерно полминуты ждала. Никто не открыл. Я снова позвонила и снова сказала в дырочку: "Я - от..." - думая, что там, с той стороны ворот, срабатывает какая-то радиосвязь, но и через минуту ничего не воспоследовало, так что я снова звонила и снова проталкивала в дырочку "Я - от Мордадзе". (Моё дежурство, как мне сказали, должно было проходить с десяти вечера до шести утра, но, для первого раза, мне велели явиться пораньше, чтобы ознакомиться с ситуацией.)

Было пара минут десятого, конец ноября, темно. Казалось, вся планета уже давно необитаема, ни о какой жизни не может быть речи, что за резон? А если ещё кое-где, островками, жизнь цепляется за кожу земли, как ползучий лишай или экзема, то там, в этих агонирующих краях, тоже ноябрь, начало десятого, темень.

Я стала вопить в дырочку: "Я - от Мордадзе!!!! Я - от Мордадзе!!!!" - и наконец, кашляя, едва не доведя себя до рвоты, услыхала вдали нечто похожее на долгожданный человеческий мат.

Здесь я сталкиваюсь с проблемой, которую считаю неразрешимой. Я не писатель, хотя люблю сочинять письма. Правда, отправлять мне их некому. Так что я сочиняю эпистолы сугубо для себя - и вписываю в свой дневник - ну, просто такое у меня хобби. Я очень люблю это невинное хобби - наряду с тем, что я люблю готовить, танцевать, шить, а также играть в большой теннис и стрелять в тире; люблю, кроме того, природу, музыку и домашних животных. (Откуда этот туповатый стилёк? Кажется, из брачных объявлений... Заразно!)

Далее я позволю себе привести выписку из свободного рассуждения моей давней школьной приятельницы, которая, несмотря на истеричку-мать и алкоголика-отчима, бабника-мужа и гулящую сызмальства дочь, выбилась-таки в доценты чего-то там гуманитарного - кажется, филологического:

"Русский алфавит, как известно, состоит из тридцати трех букв и считается фонетическим. То есть каждый звук обеспечен своей собственной буковкой. Ну, или почти каждый. Вот всяким там потомкам кельтов надо, к примеру, сложить целых две буквы, чтобы получить "ja", a у нас, запросто живешь, - "я" накарябал - и сэкономил: силы, время, бумагу. Или там, скажем, "sch" - просто смешно, правда? - столько букв надо потратить, чтобы получить всего-навсего эквивалент русского "ш"! А уж про "shch" ("щ") я вообще молчу √ 4 : 1! Ну и так далее.

Но даже обилие буквиц русского алфавита не в состоянии передать истинные звуки, издаваемые носителями языка √ равно как интонационно-мелодическое богатство.

То есть нас, как всегда, много, а всего, как всегда, мало. На поверку выходит, что звуки, испускаемые населением, далеко не полностью соответствуют (а то и не соответствуют целиком) тем абстрактно-эталонным колебаниям воздуха, которые, в буквенном изображении, предписаны этому же самому населению мечтательными, но страшно далекими от народа Кириллом и Мефодием.

Тем более население предпочитает изъясняться звуками альтернативными (активно мутирующими, неучтёнными, некондиционными, неуставными - короче говоря, художественно-импровизационными, живыми) - звуками конкретными, а не всякими там академически-отвлечёнными.

Самый простой пример: как, скажем, изобразить на бумаге фрикативное "гэ"? (Знаменитое украинское "гэ"?) Какой клинописной булавкой зафиксировать на бумаге вахлацки-разлапистую бабочку московского "а-а-а"? Как запротоколировать "а" киевское - такое же фирменное, как котлеты по-киевски и Киевский торт, - каким иероглифом изобразить этот шикарно-небрежный звук чувственного южного пошиба, заполонивший бескрайние просторы Среднерусской возвышенности и напрягающий слух нордического населения своим чуть ли не плотским тяготением к "э-э-э"?

Какой партитурой "запротоколировать" мерцающие мириады им, населением, издаваемых звуковых струй?

Ну, это я самые грубые примеры привожу, а вот Шерлок Холмс, как все помнят, отчётливо различал модуляции (эфирных волн), производимых жителями лондонских районов, отстоящих друг от друга всего на полмили.

Вот и я так же отчётливо слышу. Слышать-то слышу, но изобразить-то - как?! В любом случае получится ложь, ложь и ложь. И вообще, если взять русские звуки в их девственном оригинале, то правильно их произносить - за всё время существования Руси - умел, видимо, только один человек: Юрий Борисович Левитан.

Что же тогда делать? Может, воспользоваться камбоджийским алфавитом, насчитывающим аж семьдесят четыре буквы? Тут есть где развернуться да разгуляться - эх, раззудись язык! Тем более, львиная доля отечественного народонаселения артикулирует звуки как-то уж совсем на кхмерский манер. Да, но если отечественное народонаселение по-кхмерски и балакает, причём вполне бегло, то все же ещё не читает. Это социологически достоверный факт, и оспорить его невозможно.

Так что же всё-таки делать? Получается, русский алфавит (который, как золотой эталон, обязан обеспечивать своим наличием вполне определённый набор звуков) существует сам по себе, а звуковые волны, упрямо продуцируемые народонаселением, - сами по себе. И связь между тем и другим не прочнее, чем между Москвой и Санкт-Петербургом, которые, в силу исторически сложившейся инерции, продолжают, хотя и без прежнего азарта, соперничать. Получается, зря животов своих не жалели Кирилл и Мефодий?..

Ведь даже два президента одной и той же страны (отмечаю я ретроспективно, через двадцать лет) демонстрируют такую разную артикуляцию - словно это президенты двух абсолютно разных государств. Из разных полушарий планеты..."

Как вам пассаж? Это я к тому клоню, что нет в моём распоряжении необходимых иероглифов или каких-либо ещё условных значков, чтобы высечь на скрижалях истории так называемую "простонародную речь" - животворный источник, etc. Правда, на мой взгляд, источник этот, как показывает новейшая история, не вполне артезианский и не такой уж, увы, неиссякаемый; более того, он сводит свой "минеральный состав" к каким-то уж самым элементарным компонентам; да вдобавок, он, этот источник, все жёстче отбрасывает слои населения к тем временам, когда человеческий гений измыливался на добывании огня трением. Но сейчас речь не об этом, а о той мере условности, которой я воспользуюсь - и воспользуюсь целиком вынужденно.

...Воротца мне открыло существо, внешне невероятно похожее на хрестоматийного Плюшкина, каким его изображали, скажем, Кукрыниксы. Разница экстерьера заключалась лишь в том, что Чичиков принял мужское существо за ключницу, я же сделала гендерную промашку в прямо противоположном направлении.

"Здравствуйте, Василий Петрович!" - бодро сказала я открывшему (думая, что с ним-то и говорила по телефону). "Кккой я те, бл┘ть, Василий Пятрович! - басом отреагировало существо, словно развивая тему, заданную классиком, и одновременно впуская меня в воротца. - Не вишь, бл┘ть, Василиса Пятровна я!.."

За воротцами находился двор размером в футбольное поле. "Стучацца ш нада, етитттска мать! - продолжала Василиса Петровна, вводя меня в глубины своих владений. - На чё нохи-та? Нохами ш колотить нада! Подмётки-та - йе? - Оглядевши меня, удовлётворенно: -... Дак чиво ш ни колотисси?" На мою робкую реплику по поводу звонка последовало: "Штой-та? Звонок? Кккой те ишшо, к ляду, звонок? Ишь ты! тока заявилася - и сразу ж ей - "звоно-о-о-ок"! Нету тута те звонков. И ня будеть. Ишь ты! Звонков ей! Звонков, бл┘ть, ху┘ков!.."

Она привела меня к будочке, в которой мог поместиться только один человек, да и то севший на стул. Между этим довольно высоким (видимо, для увеличения обзора) стулом и окошком была прилажена, на манер подоконника, относительно широкая доска. На ней стояли два телефона: чёрный металлический, с глухим диском вместо циферблата, и синий, пластмассовый (обыкновенный). Ещё там помещался засаленный гроссбух. Под доской стоял плоский электрический обогреватель. "Етот тилифон, - просипела Василиса Петровна, указывая корявым перстом на чёрный аппарат, - тока в дис...пер-ческую. Просто снимаш трубку - и усе. Прауда... - как-то печально уточнила она, - ета... када воры полезуть, ты етот апарат не трош: которые в дис...пер-ческой, они все одно спять. Иль бухають. Иль с блядишшами в усьмерть ябуцца. Коль, ета, воры там иль хулюханы припруцца, дак ты прям у милицу. - Она постучала по синему телефону. - Прям у милицу!! Ня чикайся с йимя, поняла? Ота номярок, хля сюды". (Номер, вырезанный ножом, шёл наискось через всю доску.) "А... будет ли мне... выдано оружие?" - пролепетала я. "Оружа у тя, деука, - нохи, - строго ответствовала Василиса Петровна. - Иного оружа у тя нет. У милицу звони - да и тикай, ховайся, штоп ня шпокнули. У прошлом лете... ня, вру, - у прошлу осень - одново тута как раз и пришпокнули. Инвалит, бяз нох. Бяз двоих. Хароооший такой мушшинка был, акуратнай. Всехда, бывала, поздоровацца... - Заметив мое лицо, ободряюще: - Да ня бойся ты, ет ня тут! Ет тааам - на Смоленке... А он приихал к нявеске-та, з дяреуни, со Пскоушшины, а въей одна комнатёшка - с мужом, с рибятёнком, с двумя кошками, дак она яво на ночь-та, тестя-та, определила сосиськи стерехить, ххху! козла такова! да ён у дом-то понашивал, видать, тожа нямало. Ну а под ноябские-та они и залезши. Он одново-та сразу так - рррыс!! - протезом ляханул - прямо у пах! прям по мудам по яво! - дак тот опосля у суде кляузил, што, ета, мужеску силу через то утратил, хотил, видать, с нявески-та ко...пен-сацию узять, а он када тово ляханул, они яво - хррряс! - по холове! и по холове! и по холове! а видют, што он боле вроде как не дышить, дак они яво у Смоленку пристроили, к третиим суткам тока усплыл, а протезы-то они ишшо до таво сняли. Они протезы-то, видать, хорошо-о-о уместе пропили-та, да".

По окончании вводной лекции Василиса Петровна пошла показывать мне территорию.

На ней, в три ряда по периметру, были складированы деревянные ящики, все одинаковые - если не считать надписей интимного содержания, тоже, впрочем, одинаковых. В углу, меж окурков, валялся труп собаки - плоский, точно ржавый, в предпоследней стадии бесследного слияния с природой. "Снасиловали, вишь", - злорадно, словно подловив с поличным, прокомментировала Василиса Петровна. "А почему не уберут?" - Я старалась не заикаться. "На майские-та и снасиловали", - с особым старанием, словно помогая следствию, уточнила Василиса Петровна. "А почему же..." - "Не, уру! На День зашшыты дятей. Йим Тамарочка наша Николавна, бывало, хрит: штоп у мине тут, хрит, блядишшы ваши ня лёживали! У служебном помешшении, хрит, блядишш ваших разводить - ня дам! ня дам!! ня дам!!. Кулаком - по столешнице-та... Ну, дак они, вишь..."

Наступила пауза, какую обычно делает лектор, чтобы аудитория лучше усвоила материал. "А почему же не похоронят?" - спросила я (вовсе не из пытливости, а исключительно из самолюбия). "Каво? - изумилась в свою очередь Василиса Петровна. Она вдруг быстро-быстро потёрла заскорузлой подошвой по мёрзлой, словно убитой, земле, потом с неожиданной ловкостью нагнулась - и поднесла к своему бульбообразному двудырчатому отростку крышку от винной бутылки. - Тьфу, бл┘ть, матерь йихну во се дыры! Етта вить они нарооошно народ дразнют, штоп на пятак схожа было! Етта вить они спицально над народом-та измываюцца! А поди копни йих - дак, нябось, усе, бл┘ть, йауреи! Усе! А хто ш ишшо? Усе, как один! Етта вить йауреи такия товары налаживають, штоп народу обидна! Дескать: вота вам, получитя - ня пятак, дак хер кобелячий!.. а копни йих как следоват, дак..." - "А куда здесь в уборную?" - нарочито грубо, т. е. имитируя "решительность", перебила я. (При этом, конечно, презирая себя за всё сразу.) "Ежели посикать припрёт, дак ета везде можна, тока штоп у подсобке ня видывали, а то опосля ничё не докажешь. У тя муж-то - йе?" - завершила она без перехода, но пируэт её мысли был мне понятен. Я на всякий случай кивнула: йе. "А если припрет за большое, дак думый сама. Которыи чесныи, терпют, а которыи нет - от тута наваливають. Ихде стоять, там и наваливають... Народец вопшше-та - уххх, сволочнооой!" - философски заключила Василиса Петровна. (Возле собачьего трупа я как раз отчетливо увидела продукты жизнедеятельности "нечестных".)

"А в ящиках - что?" - вновь проявила я фальшивый интерес к окружающему. "Чивооо?! - изумилась вохровская дуэнья. - У яшшиках? У етих?!" - Она даже остановилась, чтобы лучше меня разглядеть. Увлекшись, Василиса Петровна насквозь продырявила мою голову двумя своими свёрлами - тупыми и ржавыми от водяры, зато обильно смазанными маслами зоологического антагонизма. (Так в исторических фильмах про опереточных колхозников экстрасенсорное чувство вовремя подсказывает справедливому экспроприатору, что перед ним никакой не "товарищ", как простодушно полагал он мгновенье назад, а масон, оккультист и международный вражина: владелец двух кур.) "Ты ж от Мордадзе. От Люськи то ись. Так ли?! - Василиса Петровна сощурилась, нацелив на меня теперь два грязноватых лезвия. Я мелко закивала и, конечно, с готовностью заулыбалась - наверное, так же вела бы себя заматерелая гейша на осточертевшей ей чайной церемонии. - Ну и хрена ты тада... - уже миролюбиво проворчала она, - хрена ш ты тада выёживаисси..."

Она хотела, видно, на этом закончить, но вдруг заметила, что я смотрю не на неё (очень уж было противно), а именно на злополучные ящики. "У яшшиках! - по новой завелась Василиса Петровна. - Ишь ты чё - у яшшиках!.. Те ишшо доложи, чё у Ваньки промеж нох! чё там у явоных портках! Поставили тя - и стой. Усе стоять, ну и ты стой". - "Я и стою, - раздалась неуверенная реплика с моей стороны - робкая, словно подсказанная суфлёром. - То есть вот как встану - так и буду стоять..." - "Усе службу несуть, - не опускаясь до диалога, продолжала Василиса Петровна, - и ты няси. Как усе. Ты, што ль, етова добра продавец? Нет. Ты, што ль, покупатель? Нет. Нет и нет. Ну и стой се. Ну и накласть те. И шут яво знат, што там унутри. Стоишь се - и стой". - "И стою! - с должностным рвением подтвердила я. - Вот сейчас как заступлю - так и буду стоять!.. До скончанья времён!.." - "Хто хрит, конина копчена, - раздумчиво продолжала общаться с собой Василиса Петровна, - хто - шурупы от спутника, как яво... ета... "Мир"... Да... Тамарочка наша Николавна хрит - накладены там, хрит, рябячии орханы у банках. Унутренности от дятей, значить. Ну и ладна. Ну и ладненька. Ета... ты щас шла, ня видала ль там, ета, у подвальчике, возля мятро: заутра посуду брать будуть? Бумажка кака-нить на двери - йе?"

Глава 19

Ристалище Снега и Света

Чаще всего мне вспоминаются наши совместные вылазки за город. Наши побеги - скорее, набеги - на вольную волюшку. Поездки, которые я не забуду никогда, потому что мир карело-финской зимы - это та планета, на которой мне удалось побывать, как Армстронгу на Луне, лишь единожды, и больше, видимо, уж не выпадет. И вот гляжу я нынче в том направлении (как Армстронг на Луну) - и кажется мне невероятным, что моя нога оставляла там след.

...Итак, наши поездочки (которых именно я всегда была инициатором). Финляндский вокзал... Родные облупленные электрички... Куоккала, Келломяки... Толстущие пласты снега... Многослойные, составлявшие сказочно-щедрый пирог... Пласты, которые истаивают весной не враз, не в одночасье (и мне всегда это было особенно дорого), а в три дюжины приёмов-подходов.

┘Во времена моего детства, то есть в середине последнего века прошлого тысячелетия, весенний Свет ингерманландских широт, анемичный, рахитичный, цинготный, не мог справиться с этими мощными залежами Зимы - не мог он справиться с ними так, с кондачка, - Весна в те года ещё не бывала, слава богу, "суперстремительной", то есть не выталкивала тебя, ошалелого, одним-единым пинком, в Лето (которое нынче тоже не лето: этот климактерический сбой природы можно считать "Летом" лишь методом исключения).

Во времена моего детства Снег был чист, по-детски чист - и был он при том крепок: он хотел расти, "становиться взрослым", то есть превращаться в горы, горы и горы, а не сходить бесславно на нет.

А что же Свет? Ломкий, подростковый мартовский Свет, конечно, не мог мгновенно расправиться с этими снежными напластованиями - сначала белыми, как белейшие покровы ещё нетронутой постели новобрачных, как белейшие шали в люльке ещё не родившегося младенца. Через пару недель напластования Снега делались голубыми и слегка жёсткими, будто их немного подсинили и подкрахмалили, но... несмотря на соблюдение чистоты и строжайшей гигиены, Снег заболевал оспой, становился рябым, а затем, ослабленный, подхватывал даже проказу, и вот, казалось бы, монолитные сугробы начинали разваливаться на части - как исковерканное болезнью лицо самой Зимы. Однако она, Зима, не умирала, хотя и выходила из этой хвори уже необратимо покалеченной.

Вот тут ингерманландские жители и начинали догадываться, что Снег уже давно соперничает со Светом, который, все ещё малокровный, оставался для ингерманландцев не столь ощутимым. Ведь человечий кожный покров в сравнении с кожицей Снега - шкура носорога, гиппопотама, слона.

И вот Снег уже лежит наждачными напластованиями - увы, грязноватой белизны, словно бы рудиментарно напоминающей о Великом Леднике. Он, Свет, постепенно, очень постепенно, наливается солнечным соком, а Снег, уже сморщенный, уже безнадёжно лежачий чахоточник (или умирающий император?) по-прежнему не истаивает, настаивая на своем превосходстве и, конечно же, первородстве. Снег требует уважения к "незаметно подкравшейся" старости, к седине, к смерти, к предвечному холоду - потому что эти категории вечны, и, следовательно, такой факт надо было бы учитывать нахальному весеннему Свету в предвкушении им щенячьих побед.

Итак, Снег, словно отравленный самодержец, всё равно не давался Свету, он не сдавался, хотя, неделя за неделей, чах и хирел в этом противоборстве - по чести говоря, противоборстве неравном - хотя бы и потому, что всё население снежной Ингерманландии √ предатели! √ уже дружно болело за Свет.

И Свет-Пересвет, под ободряющие восклицания болельщиков, с утра пораньше подступал, по сути, к уже обречённому Снегу, как не ведающий пощады кулачный боец. Имеется в виду: боец из простых - розоволицых, румяных - просто и беспощадно метящий на престол. И Снег всё быстрей утрачивал форму: истаивала его власть. А Свет, всё более созревая, наращивая свои люмены-лучи, переходил изо дня в день к новой силовой категории - и вот уже подступал к Снегу, как тяжеловес.

Но те изначально мощные - изначально толстущие, как шубы, - пласты Снега - лапландского, ладожского, ингерманландского - обратившись к этому времени почти в ничто, в грязный саван, были всё же так цепко сращены с Матерью-землей. Поэтому Свету все равно не хватало даже долгой, даже затяжной Весны, чтобы извести Снег под корень. Так что схождение на нет грязноватых, или, наоборот, трогательно-белых запретных островков - этих обречённых на смерть анклавов - этих маленьких гордых отрядов отчаянного сопротивления - такое дотаивание иногда заползало даже и в Лето.

Надо было лишь знать места!

Чаще всего эти клочки Зимы встречались, конечно, в сырых, тенистых, прямо скажем, страшноватых закоулочках - вроде узкой щели между серым забором и заброшенной банькой, или между покосившимся сарайчиком и хлипкой времянкой, или на кладбище, потому что на кладбище, в его классическом русском варианте, ничего, кроме теней, нет.

И вот заползали эти (уже незаконные) островки Снега - в Лето. И выглядели они так таинственно и так нездешне, словно воспоминание о чьём-то неумело пересказанном, но все равно будоражившем сердце сне. И лежали эти островки по-разному - иногда плашмя, жутко, как вытаявшая падаль, - а иногда, наоборот, совсем белыми горстками, - и тогда в них немедленно погружались мои детские ладони, затем язык, и хотелось, конечно, подробно потрогать их голой пяткой...

Мне не забыть: лежали такие скукоженные островки Снега - павшие крепости, погибшие царства, исчезающие на глазах цивилизации - между неряшливой и бывалой (как облезлый шиньон) рыжевато-бурой прошлогодней травой (или даже так: травой, похожей на мундир давно гниющего в болотах солдата) - и трогательно-глупой, как беззаботный ягненок, новорождённой травой-муравой новорождённого же июня.

О, как чудесно было обнаружить затаившийся, уже нелегальный Снег - где-нибудь за сараем, в тени почти разобранной, словно истаявшей за Зиму, поленницы дров! Сидеть на корточках возле оттаявших их древесных телес - пьяняще-пахучих, еще влажноватых, - глядеть на будоражаще-близкую, словно забытую за Зиму, милую землю, с её земным, а почему-то выталкивающим тебя в небеса запахом, - долго разглядывать - во всех подробностях - щепки, щепочки, травинки, рыжие сосновые иглы, похожие на шпильки для красивых волос моей мамы, - и вот, под старым, измятым, как шляпа, ведром обнаружить клочок запрещённого уже Снега. Да-да: в начале июня!

┘А до того, ещё в мае, маленькие стопы снова радовались упоительному, забытому за долгие холода чувству: под ними - земля, снова ласково подставляющая себя почва - и, одновременно, под ними - планета Земля!

...Первый выход в туфельках: с крыльца веранды √ наконец-то отпертой и распахнутой.

Милая, родная земля - со всеми своими камушками, бугорками, ямками, корнями сосен, червяками, лужицами, брёвнами, - с сыроватым, чуть темнее обычного, песком... И они, стопы, с радостью снова привыкают к ней, к милой земле, лаская и целуя её каждым шагом. Освобождённые, ноги победно-насмешливо вспоминают толстенный бесславный бутерброд, состоявший из матерчатых чулок, шерстяных носков √ ох! - ещё одних шерстяных носков, серых негнущихся валенок - и глупых, тупых калош. О, как прекрасно-легка кожица-подошва маленьких туфелек! Прыг-скок! прыг-скок! Как головокружительно она тонка - почти не отличима от собственной кожицы!

А потом? Что бывало потом? Снег таял окончательно, затекал в землю, оплодотворял её - и вот в лугах начинало происходить то, что так точно заметил один наблюдательный человек: там, где мчались весенние потоки, теперь везде потоки цветов.

Снежное семя уже не узнавало себя в преображенном потомстве. Ствол каждого дерева жадно всасывал в себя жидкий, пошедший в обильную семенную жидкость Снег (он был старательно перемешан с чёрным материнским веществом земли); каждый ствол с силой гнал вверх, к небесам, эту влажную, казалось бы, беспросветную черноту почв; каждый ствол, в соответствии со своей таинственной технологией, прогонял её по лабораторным своим ретортам, по бессчетным лабиринтам бессчётных своих капилляров - и вот, на выходе - каждый ствол выдавал, под напором, сверхмощный зелёный фонтан!

Но и это было не всё. Не всё - на празднике душераздирающих обещаний!

Туфельки уступали место маленьким дырчатым сандаликам. Легчайшим! Но сначала натянем нарядные белые гольфы. Ну да, такие, с помпонами. Ах, как красиво! Сердце замирает! А потихоньку от взрослых - сандалики всё равно лучше носить без гольфов. И даже без носочков. А потом - и прятаться уж не надо - хочешь, так живи себе босиком!

Стоп. Не так быстро. Ведь этот - самый невинный из всех стриптизов - растягивался с марта и, поди, по конец мая. Сколько на тебя сегодня надето? На мне всех одеждов -девять. А на мне - семь! А вот и неправда! Какие это у тебя "семь"? Ну-ка, говори. А вот: трусики... лифчик с подвязками... чулочки... штанишки, носки, рейтузы, шаровары, майка, футболка, рубашка, свитер, шапка, шарфик, варежки. Так где же семь?! Это же семнадцать!! Я считала! Ты что, до семнадцати считать не умеешь? Я-то?! Я уже до ста запросто могу!! А ты чулки за один считала или за два? За два! И носки - тоже за два! И варежки - за два! А надо - за один! А вот и за два! А вот и за один! Ха! Ну если и за один, то получается... получается... раз, два, ммммм... получается - четырнадцать! На тебе сегодня одеждов - четырнадцать! А на мне - десять. А ну-ка, скажи! Вот, считай: трусики, лифчик, чулки... рейтузы... шаровары, футболка... свитер, шапочка, шарфик! А ты чулки за два сосчитала или за один? За два. Пересчитай. У меня меньше, у меня меньше! У меня потому что нет варежек, вот! Поду-у-умаешь! Я их тоже могу снять: вот! Тогда на тебе двенадцать, а на мне всё равно десять! А ты боты не сосчитала! У меня-то просто ботинки - а у тебя ботинки с ботами! Значит, на мне двенадцать - и на тебе двенадцать. Поровну! А вот я сейчас боты возьму и скину┘

Ближе к Лету, с каждым днём, подсчёт упрощался. На мне сегодня: трусики, майка, платье, носочки, сандалии. А на тебе - ха! трусы, майка... покажи-ка... нет, ты покажи... ру-баш-ка! (злорадное "загинание" пальца) свитер! шаровары! носки! ботинки! А на тебе зато - ещё бант! А бант - это не одежда! А вот и одежда! А вот и нет! А вот и дат! А вот и не считается! Ещё как считается! А вот и нетушки! А вот и датушки! А я бант могу снять! вот! запросто!.. А я рубашку сниму!..

Ты слушаешь всю эту дребедень и смеёшься. Иногда восклицаешь: да! точно! Потом, посмотрев в окно электрички, говоришь: а я думала, ты - полностью городская...

Это я-то "городская"? - мне смешно. - Это я-то?

┘А за окном, за искристыми, сиренево-голубыми разводами, за павлиньими хвостами-хвостищами бархатного инея, мелькают пятна разной формы, размера и яркости - светофоры, дома, домишки, платформы, шлагбаумы, чащи, прогалы, снова - монолитной стеной - идёт лес... Я проживаю эту дорогу наизусть...

Ты очень мало обо мне знаешь, да и откуда? - ведь я, кроме прочего, старше. И много ли я о себе рассказываю? Ну, разве что сны. Поди разгадай.

Зато я знаю о тебе почти всё.

 

Глава 20

"За городом! Понимаешь? За!"

Вообще-то, если придерживаться точной хронологии, мы начали сбегать из города уже в нашу первую осень. Ещё точнее: смогли выбраться лишь в ноябре, в самом его начале, когда я наконец уладила все её беды-несчастья.

┘За окном электрички медленно разворачивались мёртвые поля, накрытые целиком белой накрахмаленной марлей. К полудню крахмал иногда сдавался, марля истаивала. Тогда, чуть сощурившись, можно было обмануть себя временем года.

Но в лесу обмануть себя оказывалось трудней. Там было уже по-предзимнему гулко и хрустко. Кусты, словно нищие пенсионеры, потеряв всё, отвоевали себе последнее право старости - на шипы, сучья, колючки... Надклёванные птицами полусгнившие ягоды ещё сиротели в осунувшихся поредевших кустарниках┘ На кустах малины остались к тому же белые конусообразные стерженьки, с которых давно и, видимо, очень легко была снята крупная спелая мякоть - сочная, нежная, ворсисто-замшевая. Особый сорт шиповника сохранил кое-где свои плоды - идущие словно бы двойнями: ягоды, слегка удлинённые, напоминали клешни вареных раков. Великолепный натюрморт распался бог знает когда - уже не было видно ни подноса из чуть потемневшего серебра, ни золотой спирали лимона, ни хрустальных бокалов, ни винной, в изумрудных бликах, бутыли √ и только раки, чуть сморщенные, уже никому не нужные, оставались одни краснеть за весь этот разор и позор.

Я собирала жёлуди и потом, дома, делала ей бусы: прозрачный лак, большая игла, суровая нить, терпение и хороший вкус. Добавим сюда несколько деревянных пуговиц и завяжем декоративные, крупные, нитяные узелки... Ты красивей, чем все эти куклы из журнала "Burda"!

В разгар зимы поездки бывали другими. Наши варежки становились всё более задубелыми от непрерывного промокания ими носов. Её пушистая, заиндевелая у щеки прядь делалась ещё светлей и нежней (отмокнув, я знала, она потемнеет, обвиснет - и своей безвольной податливостью вызовет во мне жгучее желание двигать горы), и я думала: ох, вот сейчас бы сюда тончайших гравёров по серебру...

А впрочем, да ну их. Не надо нам никого. Наши тела, закутанные во множество одежд, приобретали особую твердость, свойственную физике твёрдого тела, а посему бодро подскакивали на звонкой набитой дороге к Финскому заливу.

Хотя нет: залив бывал именно завершением дня: я отчётливо помню зимний залив на закате - белое, неотличимое от берега пространство - белое безмолвие до самого горизонта...

От станции, от самой платформы, мы прямиком шли, перво-наперво, в пункт проката финских саней. Это была милая, дощатая, крашенная когда-то в голубой цвет времянка - уютно-обшарпанная, стоявшая в своей посеревшей уже чешуе среди старых, но словно бы вечных сосен. У сосен тоже была чешуя - здесь все предвосхищало рыбье царство, глубоко спавшее подо льдами залива... Да, у сосен были нарядные чешуйчатые стволы, очень чувствительные к освещению: мириады этих чешуек меняли цвет, как хамелеоны: от розового - к нежно-шоколадному √ золотому √ оранжевому - виноградно-зелёному √ голубому √ голубиному - сливово-сизому √ фиолетовому - чернильному...

Мы брали финские санки в количестве двух штук, оставляли в залог её студенческий билет, а также мой паспорт с круглыми штампами чашек на обложке (может быть, рюмок?)- и давали трёшку.

И вот только после этого шли мы на горки.

Там, на куоккальских и келломякских горках, я запомнила нас только вдвоем.

Вполне вероятно, что именно так оно и было, потому что ездили мы по будням, ловко скоординировав прогулы её учёбы ("у нас сегодня всего одна лекция") и отгулы на моей службе (разумеется, за сдачу крови), - а если выбирались и в выходные, что меня вдохновляло куда меньше, то всё равно - я знала такие укромные места, такие уж головоломные (в прямом смысле) горки, где ступала разве что лапа егерской собаки.

Их крутые, почти вертикальные склоны были гладко-обледенелы, словно облиты глазурью, - результат совместной работы мощного норд-веста, а также оттепелей и морозца, действовавших поочередно и очень слаженно. Упомянутые особенности делали эти горки буквально идеальными для желающих сломать - на выбор - любые из костей опорно-двигательного аппарата. Короче, все те, кто не жаждали заполучить перелом основания черепа, или контузию четвертого шейного позвонка, или открытые переломы большой и малой берцовых костей с диспозицией - или, в самом облегченном варианте, вывих ключицы - сюда, конечно же, не ходили.

А мы - летели туда на крыльях. Точнее говоря, на полозьях финских саней. Правда, когда кончалась накатанная дорога, приходилось тащить сани волоком. Вот это было удовольствие, прямо скажем, ниже среднего. Зато окупалось оно сторицей.

О финские сани!

Она, костромчанка, воспринимавшая это бытовое, крайне утилитарное чухонское изобретение как крутую экзотику, съезжала на санях с удивительной ловкостью. Я имею в виду: с удивительной ловкостью для начинавшей. Стояла она на полозьях чрезвычайно стройно, небрежно и прочно, как влитая. Визжала, конечно, аж до прободения барабанных перепонок, но падала редко. А если и падала, то всякий раз делала это аккуратно - по-кошачьи, по-рысьи (так и хочется сказать: на все четыре лапы). Я же быстро теряла управление, зато, наверное, довольно забавно летела по воздуху, потому что, ещё лежа в сугробе, продолжала слышать её высокий заливистый смех. Истерический визг ведущей в атаку флейты.

И я шла в атаку.

Сейчас, через двадцать лет, мне, конечно, ясней ясного, что я просто не могла тогда сосредоточиться на этой мощной, всерастворявшей, вихрем летевшей в меня белизне. Ледяное лезвие склона - и бандитский ветер (оба готовые - вспороть моё горло навылет - срезать, сорвать мою голову) всё равно оставались где-то на самой периферии моего сознания, причём центр зрительного поля (словно глаза мои располагались на спине) занимала её зелёная, в масть еловой хвое, шапочка, сплошь в приятно-выпуклых шишечках - и зелёный, в цвет её глаз, шарф с длинными, томными, словно ресницы сосны, густыми кистями. (Оба изделия были, конечно, плодом моих "альтернативно использованных" на службе обеденных перерывов.) Но это не всё: за несколько секунд уханья в снежную бездну - множество глаз, расположенных на моём затылке, лопатках, рёбрах, пояснице - различали её голубые, с белыми лепестками, рижские варежки, ярко цветшие на фоне серой беличьей шубки - и вот все это зелёное и голубое, а ещё розовое, с учётом всего того девичьего розовоцветья, что играло, переливаясь, в её смеявшемся лице, - жёстоко и мощно жалило мой мозжечок, наотмашь сбивало его с траектории, и я падала.

Я падала. И вставала. Падала и вставала. Падала, вставала, взбиралась в горку, летела на санях вниз, слетала с полозьев, пикировала, описывая плавную параболу, головой в сугроб, вскакивала, отряхивалась, как собака, бежала вниз, к саням, поднимала их - беспомощные, торчавшие полозьями вверх, - где-нибудь далеко от подножия горы - снова ползла к вершине... Всё это под её заливистый хохот.

Она, бывало, вволюшку накатается и сидит себе на санках, сизо пыхтя сигареткой (огненный кончик которой вряд ли был ярче её румянца)... Ну ты упёртая, медленно произносит она, не выпуская сигаретки из плотно сжатых зубов.

Оттого получается так, будто лицо у неё оскалено.

Довольно циничный видок.

Руки - в карманах шубки.

 

Глава 21

Commedia dell'Arte

Однажды - именно в один из таких дней, когда мы сидели на верхушке горы и обе курили, - она, внимательно посмотрев на меня, очень раздельно проговорила: когда накатаешься, я тебе кое-что скажу. И прищурилась: очень важное. Я уже накаталась, сказала я, говори. Не-а, засмеялась она, именно когда накатаешься, а не нападаешься. А ты не забудешь, что хотела сказать? не сумела я скрыть свою слабину. Нет, она комично подкатила глаза и с подчеркнуто-театральной интонацией добавила: ах! такое - не забывается...

Чудесны дела Твои, Господи. Приняв приказ, мозжечок - одновременно - словно заполучил защиту от внешнего (сбивавшего с толку) магнита - и запустил свою фирменную, отлично сработанную программу.

Я съехала и не упала.

И снова съехала благополучно.

И снова.

И вдругорядь, как сказал бы классик.

В пятый раз я гнала, как от волков.

В шестой - гналась за волками.

В седьмой - горланила песню (стыдоба ещё та, но, кажется, то ли "Из-за острова на стрежень..." то ли "Ой, мороз, мороз..."). Короче, распахнув рот во всю его красноту - как дракон, изрыгая клубы пара┘

А остальных полётов уже не помню. Они слились в один Большой Полёт. Напрочь оказались вычеркнуты (выстрижены) из памяти прозаические карабканья назад. Возможно, эти мои тараканьи вползания в гору (беспрерывно воспроизводившие сами себя, словно в провокационном видеоклипе), хранятся где-то - кто знает, где - и являются время от времени неожиданным содержанием чьих-то снов. В свою очередь, не исключено, что и мой зимний ингерманландский рай был взят в аренду из чьих-то там сновидений. Кто знает? Ни доказать, ни опровергнуть.

...Я вспоминаю себя, когда её голос говорит: хватит, уже темнеет. А что ты хотела мне сказать? позорюсь я снова. Пошли назад, поздно уже, такой получаю ответ. Ну, говори! я не выдерживаю. Прекрати, а? гнусавит она и морщится. Если мы сейчас не сдадим санки, надо будет доплачивать, а денег нет. Так ты это хотела сказать?! взвиваюсь я (и насилу сдерживаюсь, чтоб не вмазать ей по физиономии). Она насмешливо взглядывает - и не отвечает.

Мы тащим санки тропой, через лес, и это, конечно, не самая подходящая ситуация для выяснения отношений. Да и финские санки не для того предназначены. (Несколькими десятилетиями раньше я вот чтоб делала иногда: привязывала к спинке своих саней простыню, и, когда санки слетали с холма на тусклое серебро озера, простыня, в которую мощно вдыхал жизнь Гиперборей, работала как флибустьерский парус!)

А сейчас мы, проваливаясь в снег, санки тащим - то есть тягаем их, как упирающихся домашних животных, которым совсем не по нутру ждущее впереди мероприятие - то ли плановая случка, то ли внеплановая прививка, а то - неизбежная, хотя и всегда неожиданная скотобойня. В общем, эти животные не ожидают от человека ничего хорошего, и было бы лицемерием их предчувствия отрицать. Мы упрямо тащим сани - они упираются, цепляют полозьями за корни, за обледенелые сучья... Мы их тянем, они буксуют, чуть ли не брыкаются, а иногда умудряются боднуть деревянной ручкой прямо в живот. Девочка, вот чудо, даже не жалуется, что именно я, из-за "любви к природе" (обратная сторона моей мизантропии), прельстила её этим буерачным экстримом.

Наконец она устаёт. То есть, в отличие от меня, усталость она проявляет, притом в открытую. Говорит: давай сядем. Не дожидаясь ответа, садится на санки и закуривает. Хочешь? полупротягивает "Космос". Нет. Я столько не курю. (Как раз очень хочу, но могу сдержаться.) Что ты хотела мне сказать?! (Вот здесь не могу сдержаться никак...) Помнишь или нет? Ну да, с неожиданной охотой говорит она, а ты не обидишься? Давай уже, мычу я.

Моё дыхание пока остается сбившимся, а ей хоть бы что: спокойно, даже, пожалуй, подчёркнуто-спокойно, она выпускает колечки - прямо как Михаил Барышников в фильме "WhiteNights", когда сразу - после баснословного (казавшегося бесконечным) каскада прыжков, фигур восковой гибкости, сложнейших, словно бы противоречащих законам физики поворотов - он достаёт сигаретку и, демонстративно-ровным голосом произносит: "Tonight".

А у меня ещё и сердце пошаливает. То есть побаливает. О чём я тоже, конечно, молчу. В голове проносится полумысль: если она сейчас отчебучит какую-нибудь эксцентрику, то... Я лучше не скажу, я - покажу, - в этой точке моей полумысли ввинчивает голосок она. Лезет в карман шубки. И вот - что-то сверкает в её руке...

Я вижу круглое, в сером пластмассовом ободке, зеркальце. Оно похоже на озерцо, что блестело невдалеке от Дома моего детства. Ну да: тот же, только уменьшенный в размерах ландшафт. Все пропорции соблюдены. Её ладони вместе с согнутыми пальцами - это холмы. Быстро покрывающие их снежные холмики - это сугробы... Я принимаю из её рук зеркальце, внутренней стороной варежки протираю поверхность...

...Перед выходом из дома я накрасилась. Ну, то есть сделала макияж. Довольно редкое для меня занятие. Но почему-то мне показалось сегодня, что этот розовато-золотой, дымчато-голубой зимний день требует от меня, как скажет некий политик через двадцать лет, "симметричного ответа". А, может, бог его знает, мне хотелось соответствовать не дню, а конкретно девочке, пребывающей, с той или иной степенью яркости - и независимо от времени года, в пластовском великолепии (см. А. Пластов. "Весна"). Не самый опытный визажист, я просто густо накрасила ресницы (её самодельной "фирменной" тушью) и обвела карим карандашом глаза. После чего, в Келломяках, слетая с горок, я ещё иногда успевала подумать, что выгляжу под стать окружающей красоте. И вот сейчас, пытаясь собрать по кусочкам своё раздробленное лицо - своё лицо, разорванное на куски чужой мелкой оптикой - я слушала её резкий визгливый смех...

Ох, это с самого начала случилось, постанывала она, ещё когда ты в сугробах барахталась... я чуть не лопнула, на тебя глядя...

А я видела в холодно-отчуждённом (и всё норовящем ускользнуть) оке озера-зеркала вовсе не своё - румяное и, как я полагала, почти привлекательное лицо - а чумазую физиономию не знакомого с мылом шкета-беспризорника - только не в сажи и копоти такую вот физиономию, а в разводах многократно размазанной туши. Велика ли разница?

Размазанные разводы.

Отчётливый цвет сохранился лишь в виде длинного вертикального штриха - резко, как у Пьеро, черневшего от нижнего века вдоль щеки - вниз, вниз - словно след несмываемых слёз.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЛЁЗНЫЙ КАНАЛ

Парацельс считал, что саламандра по самой природе не может общаться с человеком - в отличие, например, от водяных существ, которые весьма расположены к людям, поскольку в последних преобладает соприродная им вода.

 

Глава 1

Бор

Помню и другое направление наших зимних походов - в сторону Ладоги...

До Ладоги как таковой мы, впрочем, не доезжали, потому что нам (мне) нужен был не открытый ветрам берег, а заповедная чащоба.

...Особенно важна для меня была чащоба в тот день (самого конца февраля), на который я назначила свой план.

Мне нужна была утроба хвойного леса - глухая, дремучая.

Мне нужна была мохнатость медведихи, её доброе материнское брюхо.

...Сейчас, через двадцать лет, я вижу то, что хочу видеть.

Вот я с девочкой прячусь в зимнем бору. А бор этот красуется двойным нарядом: монолитными, словно вырубленными из малахита, тяжёлыми шубами - и роскошными, поверх них, палантинами из голубых песцов...

И я прячусь с девочкой в самой глубине того укромного царства.

В тот день воздух был чуть сыроватый, серовато-сонный... Мы спрыгнули с электрички на платформу, в нескольких шагах от которой лес уже вошёл в силу.

Исчезли залысины и просветы - ели стояли стеной.

И чёрен, и смолен - до неба заснеженный бор...

Уютно-угрюмый┘

Стена обрамлена поверху зубьями-пиками - грозными, хотя чуть смягчёнными снегом.

Такие зубья становятся, как я знаю из детства, всё более грозными, длинными, чёткими ранней весной. Тогда они бывают даже резными - словно наличники┘ С появлением первых звёзд они делаются и вовсе чеканными...

А названия станции я не помню.

Наверно, это к лучшему.

Чтобы не оставалось у меня надежды, будто в тот лес можно войти дважды.

Я скучаю по снегу. Искреннее было бы сказать - "тоскую". Но кому скажешь такое? Себе-то - и то неловко. А у кого не допросишься лопаты снега? У любого и каждого. У любого и каждого не допросишься лопаты снега. С этим полный порядок.

Снега нынче нет ни у кого.

Если уж вываливать всю правду до конца - без снега я умираю. Вместе с исчезновением снега оказались отсечены все основные элементы мира: запахи, краски, звуки. Отсечены мечты, надежды, верования, биения сердца, холодная с мороза щека, которую целуешь, вдыхая запах зимнего меха. Отсечено всё, что может быть только зимой, то есть только в детстве, в мечтах о будущем, в неясно кем данных обещаниях; осечено также всё и в самом будущем, которое наступает так ужасающе скоро, - отсечено всё, что питает мечты о возврате в детство. Отсечена огромная часть жизни. Отсечена жизнь.

И не могу сказать, что не могу я жить без тебя, поскольку я живу. Глотаю пиво, пачкаю листву и топчу траву.

Вот именно.

Жить - значит умирать.

Перебьёшься.

Но как же все это происходило в тот особенный день?

Да, в тот бесценный день, убитый надёжно, дважды: забвением - и грубыми, отчаянными попытками это забвение преодолеть, - как именно всё это происходило двадцать лет назад, то есть позавчера?

┘Когда входишь в лес, остановиться уже невозможно. Любая дорожка, тропинка, тропа заманивают тебя дальше, дальше, дальше. Ненасытимый голод твоих глаз становится волчьим. Неутолимая жажда зрачка делается дьявольской, самоубийственной. Но голод и жажда - мука не только лишь зренья. Не только очей алчба. Именно душу твою тянут-затягивают на невидимом поводке, заманивают в самую чащу.

Но где же находится самое красивое место в лесу? О хвойных лесах Ингерманландии - они для меня и есть единственные леса на этом небесном теле - я, спокойно и убежденно, скажу так: красота их живет везде, в каждой их точке.

И человек, собственно говоря, догадывается об этом. О чём? Да о том, что ни одно место в лесу не лучше, не красивей другого - они все невыразимо прекрасны. Но чародейская сила - про которую не известно, злая она или добрая, - обратившись в алчбу очей, в жажду души, в огнь всего существа, - тянет-затягивает тебя всё дальше, всё дальше, - ты не в силах остановиться, глаз пожирает хвойное мясо, но ему мало, мало - и вспоминаешь легенду-сказ именно про глаз, которому мало было богатств всего мира, а наполнился он одной щепотью земли.

И ещё жаднее погружаешься в лес.

В лес.

В лес.

В лес.

Мои сны искушают меня хождением по лесным дорогам. Они, мои сны, поднаторели в этом деле. Они соблазняют меня лучшим и лучшим (которое есть враг хорошего) - любым новым поворотом, новизной любого (конечно, неповторимого), ждущего только меня пейзажа - здесь бы остаться жить! здесь бы и умереть!

А иногда сны соблазняют меня именно отсутствием поворота, отсутствием новых пейзажей - и тогда я начинаю метаться, искать их - ведь где-то они должны быть! Я полностью пренебрегаю неповторимой красотой подаренного мне места и данной мне минуты - я бегу дальше и дальше, быстрее, быстрее - в маниакальной, дурацкой погоне за новыми чудесами.

Я бегу по тропинке - вполне бездумно, как глупый щенок за ярким каверзным фантиком, всем своим опытом, всем чутьём ведая, что впереди не лучше, не счастливей, чем сейчас, но всё равно бегу вперед, а когда пытаюсь вернуться, то понимаю, что первоначальное направление потеряно.

То есть, повернув назад, я, как рапортует мне с тоской и страхом всё мое существо, всё равно бегу вперед, хоть мне туда вовсе не надо! Но я бегу - жадно ища не знаю чего, - хотя мне кажется, я ищу такую точку на перекрестке рек, рукавов или самих рук времени и пространства, где будет ещё прекрасней, чем в каждой из тех промежуточных точек, которые я прохожу миг за мигом, - и, жадно следя за бабочкой-фантиком, я ещё умудряюсь даже обманываться, убеждая себя во сне, что я всегда успею остановиться, вернуться - всегда смогу, когда захочу, - но меня затягивает всё дальше, дальше - и чей-то голос без звука, живущий где-то всегда, но слышимый лишь иногда, отчетливо говорит мне: нет, не вернёшься.

 

Глава 2

Пир

Ха! Наяву все не так. Наяву, в измельчённой суетой повседневности, есть иллюзия "личной воли", "нравственного выбора", личностного выбора как такового - и тому подобной белиберды.

Наяву я говорю себе: стоп.

И у меня получается.

И девочке я говорю тоже: стоп.

И она удивлённо на меня смотрит.

И я говорю ей: поди собери хворост. А ты? она по-детски плаксиво изгибает коралловые свои уста. А у меня тут другие дела, состраиваю я серьезную ("взрослую") мину.

Почему я останавливаюсь именно здесь? Меня притормаживают два рядом стоящих пня. Каждый из них является основанием старой, но крепкой сосны - каждый являет комель такого обхвата, что сгодился бы для лобного места. Но эти мощные пни нужны мне для целей сугубо пацифистских. Пни красуются на краю уютной полянки, которая хорошо защищена от ветра, поскольку отгорожена, даже от тропинки, толстущими слоями двойного меха - хвойного и песцового. Но самый ценный мех этого укромного царства неосязаем: это мех тишины.

Сквозь белый мех тишины слышится иногда, как, в полусотне шагов отсюда, та, посланная за хворостом, поскрипывает снегом, трещит сухими ветками и ругмя ругает меня последними словами. При этом - громко сопит.

Пни заботливо укутаны снегом так, что плавная линия между ними словно бы соединяет медвежью голову с медвежьим же туловищем: проще говоря, эти два пня, взятые вместе, напоминают мне огромного, с детства любимого медведя в витрине "Норда".

Скорее всего, оттого эти пни меня и останавливают. Я очищаю их поверхности от щедрого сливочного айс-крима - и ещё раз убеждаюсь, что они более чем годятся для намеченного.

Сейчас, просматривая видеоплёнку памяти, я, пожалуй, переключу её в более медленный режим.

┘Вот рядом с пнями стоит мой, в синюю и красную клетку, рюкзачок. Точнее сказать (крупный план), это вполне вместительный рюкзак, который имеет такую хитроумную форму, что его солидные объёмы (как объёмы тучной, но смекалистой дамы) почти незаметны.

Когда мы выходили из дома, та, что собирает сейчас хворост, не обратила на него внимания. Она привыкла, что я всегда хожу с поклажей. Ну что, по её мнению, я могу взять с собой? Ну - что-то "полезное для поездки", какая разница, что именно. У неё, среди её неисчислимых замечательных свойств, есть одно абсолютно замечательное - она обращает внимание лишь на то, что имеет прямое отношение к ней самой. Людьми недалёкими, а оттого склонными к морализаторству, это свойство однозначно классифицируется как эгоизм - но мне оно иногда облегчает жизнь.

Правда, рюкзак "непосредственное отношение к ней" как раз имеет. Но она-то об этом пока не знает!

Перво-наперво я вытаскиваю из него салфетки. Это отнюдь не банальные бумажки, которые может сдуть любой ветерок (правда, и банальных-то салфеток в "общегражданской торговой сети" нет) - поэтому я вытаскиваю из рюкзака довольно специфические изделия - весьма показательный результат творческой злости индивида, вынужденного закатывать солнце за горизонт вручную.

Мои салфетки вырезаны из прорезиненной кухонной клеёнки. Есть такие кухонные клеёнки, гуманно расчерченные на квадраты и прямоугольники, в рамках которых красуются цветы, фрукты, клоуны, овощи, дворцы, звери, цирковые шары и прочая дребедень. Вот таких квадратов я и понастригла дома целую кучу, причём край каждой салфетки разнообразила: зубчиками, воланами, фестончиками (каковыми, в более сентиментальные времена, украшались, например, края фотоснимков).

Остальной дизайн, откровенно сказать, я протащила в лес плагиатом, руководствуясь премудростью прибалтийских брошюр "Коктейли и бутерброды", "Как сервировать кофейный столик" и т. п.

И вот... На сливочного цвета салфетку я водружаю кирпичик белого хлеба, из которого, дома, осторожно выпотрошено нутро, а освободившийся объём заполнен нежнейшим паштетом из куриной печёнки √ паштетом, дополнительно облагороженным обилием крутых яиц, свежайших сливок и вологодского масла. (N.B.: чёрный перец, соль и пропущенный через мясорубку жареный лук - по вкусу.)

Этот фаршированный пшеничный хлеб - не единственное произведение подобного рода. Моя эстетическая сверхзадача заключается в том, чтобы вполне тривиальным по форме продуктам питания придать не самое расхожее содержание - или наоборот: вполне обрыдлому пищевому содержанию придать принципиально не утилитарный вид. Так, например, блюдо "Рижские чашечки", словно исключительно от кулинарной изощрённости закамуфлированное под простецкую варёную картошку, скрывает в своей непростой душе начинку из молодого тёртого сыра с крутыми яичными желтками, сливочным маслом и тёртым чесноком. Яство "Матрос Балтики" представляет собой плотно склеенный (сливочное масло, майонез) каркас из чередующихся, как на "тельняшке", тонких слоёв чёрного и белого хлеба; внутри этого сооружения стратегически дальновидно скрыт селёдочный форшмак (через мясорубку пропустить: филе селёдки, крутые яйца, размоченную в молоке булку без корочки, приличную луковицу; добавить: соль, сахарный песок и уксус по вкусу). Фаллический огурец, взращенный словно бы исключительно для вакхических бесчинств, символ групповых "мятежных наслаждений" на оргиях-балах фавнов и дриад, короче говоря, парниковый огурец, аккуратно разрезан мной, дома, по всей длине (его половинки похожи на две циклопические южноамериканские пироги, а семена - на гребцов-индейцев), выпотрошен и начинён "Салатом зимним" (мелко нарубленные лук-порей, крутые яйца, ветчина - с добавлением зелёного горошка и сметаны; всё это превращено в гомогенную (однородную) массу путём равномерного перемешивания).

Однако коронной снедью этого дня - и этого пня - я бы назвала "Корзиночки офигенные" и "Маков сон".

Самый крупный план.

"Корзиночки офигенные" представляют собой крутые яйца с верхушечкой белка, срезанной так, чтобы оставалась "ручка". Образовавшиеся крошечные ниши заполнены икрой: в одних корзиночках - чёрной (имитирующей ягоду-чернику или чёрную смородину), в других - красной (изображающей, соответственно, смородину красную, клюкву или рябину). Эти корзиночки я осторожно ставлю на плоское блюдо, прямо в заросли густой разрыв-травы (её роль играет мелко-мелко нарезанный лук-порей) - и в той траве "Корзиночки офигенные" становятся ещё нарядней, чередуясь, кстати сказать, с "Мухоморами" (тоже крутые яйца, у которых уже целиком срезана верхушка, а на место среза прилажена, выпуклостью вверх, половинка помидора, украшенная капельками сметаны; эти капельки, трясущимися руками, я наношу уже здесь и сейчас, под зимним небом Приладожья).

Что касается означенного в прейскуранте яства "Маков сон", то оно представляет собой толстый слой красной икры, нанесённой на чуть поджаренные тоненькие кругляши вырезанного рюмочкой белого хлеба; в центре каждого красного "цветка", имитируя его сердцевину с пестиком и тычинками, располагается несколько зёрнышек икры черной.

Наиболее сложным звеном этого секретного ресторанного десанта было нахождение средств, - не финансовых (речь не о таких пустяках), а инженерно-технических, - способных предохранить хрупкую гастрономическую красоту - в процессе её передислокации - от необратимо-деструктивного, то есть катастрофического, слипания.

Особенно уязвимым в этом смысле являлся, разумеется, "Маков сон". Хорошо было Кавафису кропать про то, что искусственные цветы, мол, долговечней живых. Ну-ну! Вообще-то Кавафис, если мне не изменяет память, имел в виду цветы из золота и стекла, глазури и перламутра, то есть принимал во внимание, скажем так, довольно ограниченный состав исходных поделочных материалов. В то же время книга менее поэтическая, отечественная, традиционно ориентированная на варку супа из топора ("Триста тридцать три полезных совета"), настоятельно рекомендовала мне русское народное средство в виде вощёной бумаги, смазанной вдобавок... ну это уже мое ноу-хау.

Короче, каждая "Корзиночка", каждый "Мухомор" и каждый "Маков сон" был загодя, по отдельности, обёрнут мной именно в такую бумагу (которую, кстати сказать, я и вощила сама, ибо уж такая-то изысканная бумага, на предмет её купли-продажи, тем более пребывала в нетях).

Переходим к алкогольным напиткам (с них, видимо, следовало начинать!)

Коньяк я планировала сначала перелить в какую-нибудь симпатичную бутылочку, но решила, что серебряная охотничья фляга (одолженная у одного из моих "экс-") будет практичней, нарядней - да и уместней.

Касательно крюшона: я с лёгкостью пренебрегла сезоном, то есть тем, что его следует подавать летом, в жару, на веранде, балконе - и всё такое. Почему пренебрегла? Дело в том, что одним из ингредиентов этого напитка (в моём приготовлении) всегда является крепкое тёмное пиво, которому девочка была очень и очень рада, причём - словно вторя поэту -при любой погоде.

Итак, крюшон. Его следовало подавать, конечно, в крюшоннице - желательно хрустальной, с таким же черпаком и прозрачными крюшонными чашками, поразвешанными по её краям, - или уж, на худой конец, в арбузе с вынутой сердцевиной ("образовавшуюся емкость наполнить шампанским со свежей клубникой - и кубиками льда"). Я ограничилась двухлитровой банкой (из-под энигматического продукта под названием "Капуста морская свежеконсервированная"), - итак, я ограничилась двухлитровой банкой, которую и наполнила, соответственно, пивом, лимонным сиропом, мелко нарезанными дольками лимона и апельсина. (Здесь ключевым секретом является соотношение компонентов и время выдержки напитка на холоде; это тоже мое ноу-хау.)

Отсутствие крюшонницы - транспортировка которой в любом случае вряд ли была бы возможна - я пытаюсь компенсировать нездешней красой усовершенствованных бокалов (Кристапс Озолиньш. "Прием гостей".): "Край бокала смачивается долькой лимона и опускается на полтора пальца в сахар-песок или сахарную пудру. Образуется "иней". На замороженный край насаживается колёсико лимона без косточек. Сахарный песок или пудра могут, кроме того, быть заблаговременно подкрашенными сиропом или вареньем".

Короче, даже младенцу ясно: всё, что можно было сделать заблаговременно, я, потихоньку от неё, сделала дома (соседи, пребывая на тот момент со мной в перемирии, допустили меня даже в их холодильник), а вот всякие там окунания в пудру на полтора пальца (ох!) приходится производить здесь, прямо в лесу. И сейчас, проделывая всё это, я риторически спрашиваю себя, не снится ли мне all that jazz, но при этом даже не пытаюсь прибегнуть к такому, казалось бы, надёжному средству дифференциальной диагностики сна и "реальности", как болезненный щипок (ибо много раз в течение своей жизни весьма добросовестно себя щипала - и чувствовала боль щипка! - но и эта боль оказывалась болью во сне).

Опустим здесь "описание природы", ладно? Тем более что, в классическом варианте, наиглавнейшим содержанием зимы является снег. Но что я могу добавить к сказочной его сущности? И. А. Б., таки да, этим предметом владел - и владел в совершенстве, потому-то его, И. А. Б., любимым стилистическим оборотом являлась вводная фраза "как это обычно бывает" (в связи с описываемым оттенком света, цвета листьев, женской кожи, звуков, запахов и т. д.), - вводная фраза, с помощью которой И. А. Б. недвусмысленно давал понять, что он, будучи автором исключительным, знает, "как это обычно бывает", также и во всех остальных, уже недоступных человеческому восприятию, случаях. Так что вступать в состязание с И. А. Б. бессмысленно. Тем более - я всего лишь инженер - и не душ, а просто инженер.

Кроме того, чемпионами по описанию снега во внелитературной (то есть полностью бескорыстной) сфере являются какие-то северные племена, что закономерно. Все силы этих этносов беззаветно вложены в вербальное самовыражение, и не мудрено, что они, счастливцы, во всем остальном притормозили на просторах почти каменного века. В устном их словаре насчитывается до тысячи обозначений снега - в зависимости от таких его характеристик как вид выпадения (время, местность, густота, длительность), органолептические свойства (визуальная консистенция, включающая тип и подтип поверхности, а также тип и подтип массы на определенных глубинах), вкус, цвет, запах (тип, вид, интенсивность, стойкость); рассматривается также начальная и остаточная морфология снежинок, начальное и остаточное влагосодержание пластов, etc. То есть (NB!) снег, выпадающий в сопках, в пять часов утра, в четвёртой фазе луны, в воздухе такой-то влажности и температуры, а также при ветре такого-то направления и такой-то скорости -это совершенно иное явление природы, нежели снег при той же температуре воздуха, но в половине девятого, при восходящем солнце, в плоской, как столешница, тундре - и полном безветрии.

Ну и как мне с этими этносами тягаться?

Поэтому скажу, какой я вижу эту картину, просто.

Tombe la neige...

Падает снег.

Сначала его не было, а теперь он пошёл.

Он засыпает без разбору всё, что так доверчиво и беззащитно красуется на одном пне (столик с закусками) - равно как и на другом (кофейный, или "сладкий", столик). Снег засыпает всё, стоящее на скатертях-самобранках. (Один пень мной застелен небесно-голубой скатёркой - той, что простодушные сородичи подарили мне на свадьбу, другой - скатертью сиренево-розовой, что я купила себе сама, потому что это мой любимый оттенок), - снег засыпает без разбору всё, включая "Маков цвет", "Мухоморы" и "Корзиночки офигенные". Ситуация осложняется тем, что та, которая ещё недавно собирала невдалеке хворост, бубня под нос - почему я?.. почему всегда я?.. - куда-то исчезла.

Стоит тишина. Её нарушает лишь падение снега - словно сонмы незримых ангелов, переглядываясь и подавая друг дружке тайные знаки, шуршат густыми шелковистыми своими ресницами...

Но человеческого дыхания, кроме собственного, мне не слышно. Сложив ладони рупором, я принимаюсь звать её и аукать. Я так резко и немилосердно взрезаю тишину, что пугаюсь сама. Вообще-то девочка и должна была исчезнуть, - да, и должна была - потому что вот эти пни, скатерти-самобранки, корзиночки, ягоды - все это явления одного (целостного) сказочного ряда, и замыкать его может только испытание (пропавшая девочка). Но девочка должна затем и отыскаться. В соответствии с тем же сказочным рядом.

Я продолжаю кричать. Надрываюсь долго. Я надрываюсь очень, очень долго (так мне, по крайней мере, кажется) - и делаю это до тех пор, пока хруст ветки, пришедшийся как раз на мой глубокий вздох, на паузу, не заставляет меня оглянуться.

Под нахохлившейся ёлкой, похожей на хворую курицу, как ни в чём не бывало, стоит девочка.

Есть что-то странное в её появлении. Я вдруг ясно сознаю, что пару минут назад, то есть с самого начала её исчезновения, приняла этот факт как неизбежную данность - и вовсе не в диапазоне повседневности.

Конечно, не в том диапазоне - а по закону чувства, которое с детства учит меня не особо привязываться к жизни. Поэтому я и орала свое "ау", скорей, для проформы - и ещё оттого, что, несмотря на мою готовность к абсолютному одиночеству, к забросу туда, где душа будет пуста, как пусты небеса для самоубийцы, - туда, в эту необратимую бесчеловечность (когда внешне можешь при этом пребывать в безлюдном лесу, да ещё рядом с этими словно бы психоделическими самобранками) - такой заброс был бы для меня, особенно страшен, лют - именно сейчас.

Но девочка, как ни странно, всё-таки возникает, словно беззвучно воплотившись, вдевшись в свои же собственные формы. Она выныривает из той незримой субстанции, которая - именно так - материализовалась от выкликания человеческого имени. Выкликание-заклинание подействовало: щёки её горят, размотанный, скомканный шарф свешивается из кармана, варежки сорваны, шапочка тоже... Милая, патлатая. Чуть приоткрыв рот, она стоит в стороне, противоположной той, куда была отправлена.

Внезапно снегопад прекращается. Еловые пики ненароком вспороли брюхо низко плывущей тучной перины, брюхо стремительно выпустило всю свою начинку - и вот - иссякло.

Когда она делает шаг по направлению ко мне, я, задрав голову, уже любуюсь гроздью шишек - банановых по форме и золотых по содержанию. Они венчают маковку ели, высокой и стройной, словно манекенщица. Гроздья шишек похожи на длинные бальные серьги этой зеленоглазой красавицы; они сверкают новенькой золотой чешуёй - они искрятся в лучах выглянувшего солнца... (Такие штуки лучше всего разглядывать, конечно, долго-долго, привольно... Лёжа-полёживая себе в голубых снегах, блаженно раскинувши все усталые свои конечности - сколько их там...)

Что тут происходит? спрашивает она как-то неожиданно сипло. А где хворост? спрашиваю я. Там... досадливый жест. Становится тихо. И словно бы теплеет: в мягкой тишине отчётливо слышится нервная дробь капель по ещё плотному снегу - мелкая дробь, доводящая его поверхность до ноздреватой фактуры сыра. Что это, а?! она испуганно кивает на а-ля-фуршетные пни.

Низко пролетает сорока - яркая, нарядная, в своём классическом чёрно-белом - на концерт? на конференцию? на вернисаж? К моим ногам, несколько раз крутанувшись, ложится перо. К счастью, комментирую я - и вдеваю этот элегантный аксессуар в петлю её серой шубейки. Сегодня, что ли день рождения? девочка смотрит на пень по-прежнему ошалело. У кого?! Ага, хохочу я (наши-то с ней дни рождения уже прошли), у китайского императора!.. Какое сегодня число? она взыскательно сдвигает беличьи свои бровки. Вечность, неоригинально выпендриваюсь я. Да что тут, блин, происходит?! кричит она так громко, что ей в ответ вторят потревоженные вороны. Жизнь, развожу я руками. Дескать, жизнь происходит - что мы можем поделать? И добавляю: давай, что ли, коньячку, а?

Ты сумасшедшая, молвит она с редкой для себя убеждённостью.

Но сначала мы доходим до кучи хвороста. Делим её пополам. И вместе подтаскиваем, с небольшими потерями, к ресторанным пням. Прежде чем поджечь ветки, я быстро сдуваю снежную пудру со своих хрупких яств... Едва приступив к хворосту, слышу её звонкий крик: белка, белка!!! Мгновенно повернувшись к пням, я вижу белку, серой тенью взмывающую на ближнюю сосну - и вижу также, что горка орехов в вазочке на "сладком" столе приобрела более равнинный вид. Урррра! ору я. Сама не зная почему.

После первой же рюмочки убежденность девочки в моем сумасшествии, кажется, несколько ослабевает. Уплетает она, по правде сказать, за обе щёки. Наверное, поэтому комплименты не произносит: рот-то всего один. Что ж: лучшая награда режиссёру - долгая тишина после того, как опустился занавес.

Отведав под конец трапезы моего фирменного крюшона, девочка меняет своё мнение. Перемена выражается также и в том, что эта Снегурочка берётся прыгать через догорающий костёр - раз! - загорается шарф - и, за мгновение до мысли - она истает облачком! - я резко отбрасываю пылающий вихрь в сугроб┘

У меня, кстати, и кофеёк есть в небольшом термосе. И птифуры из того же "Норда". Так, чередуя хмельную трезвость и трезво осознанное опьянение, мы вплываем в сизые сумерки. Скатерти-самобранки, пустея, не теряют своих сказочных свойств - они просто превращаются в два ковра-самолета. Полетим вместе.

┘Золотая свеча была ещё дома вставлена мной в прозрачную круглую вазочку. На дно вазочки, изображая этим золотой песок Лукоморья, я насыпала толстый слой шершавого, приятно шуршащего золотого пшена - и свечу в нём укрепила. Возле самой свечи, придирчиво подбирая надлежащую деталь дизайна, я приладила две махоньких золотых луковки - и ракушку цвета молочного шоколада. О, в целом это вышло очень красиво! Я перевязала вазу, по её горлышку, узкой сиреневой лентой, которая (ноу-хау) мелко-мелко, словно гиацинт, кучерявилась своими нежными кончиками.

И вот я запаливаю свечу.

Включается тьма. Синий вечер, без перехода, обращается в чёрную, с блёстками, ночь. Наши объединённые ковры-самолеты - вот единственный островок света во всей вселенной... Как на море-окияне... как на острове Буяне... две колдуньи... пьяных-пьяных, кочегарят чёрный лес... На ковре на самолете... ох! по прихоти-охоте... на бухом автопилоте... воспаряют до небес...

На случай ночи у меня припасено ещё кое-что. Вот девочка ретируется за ближайшие кусты (откуда слышится робкий, затем многострунно набирающий мощь и снова стихающий золотоструйный звук), я быстро-быстро расставляю, одну за другой, десятка два маленьких свечек - длинной-длинной извилистой линией - и быстро их возжигаю. Когда девочка, на ходу застёгивая брючки выходит из зарослей (вот так и распознают российских шпионов, мой комментарий), я велю ей следовать этому пунктирному указателю. Всё ещё плохо соображая, простодушно икая и покачиваясь, она, следуя пылающим знакам, добредает до маленькой пещеры. Её образуют корни сосны и толстенная снеговая попона. Пещера изнутри тоже освещена свечой...

Там, под снегом (как смешно девочка влезает в пещеру! как елозит при этом задиком и коленями!), её ждет подарок. О, как красиво это сказочное жилище! Я видела его - ведь я же и успела его обнаружить. Правда, сейчас мне места там нет. Но зато я вижу контуры девочки, свернувшейся эмбрионом. Свеча нежно, словно бы артериально, просвечивает сквозь толстую кожуру снега уютным и мягким светом...

...В моём детстве, у моих нелепых сородичей, к которым, субботними вечерами, родители приводили меня мыться в ванной, был именно такой светильник: Снежный Терем. Сородичи, бедолаги, конечно, не знали, что я раз и навсегда простила им их тупость, скудоумье, обжорство - равно как и три "у" - уродство, убожество, упыреподобность - благодаря именно этой индульгенции.

Снежный Терем был сделан из мрамора. Кое-где, если присмотреться, по нему проходили нежные сероватые прожилки. Такой царственный и вместе с тем уютный, такой величественный и нездешний, такой сладостно-тяжёлый: потихоньку снимаешь его с комода и ублажаешь им душу - в то время, когда моя гиппопотамоподобная родня рычит, рыгает и рыгочет на провонявшей канализацией коммунальной кухне┘

И вот пещера в зимнем лесу Ингерманландии оказалась похожей именно на тот светильник. А мне всегда хотелось там, внутри того светильника, жить...

Вот я с девочкой живу внутри снежной пещеры. Мы вдвоём, вместе - пока жив огонь. Потом огонь гаснет... и мы медленно-медленно замерзаем в объятьях друг друга, сроднившись (!) своими льдами до лучших времен... Но, прежде чем умереть, засыпаем - в тепле, счастье, любви...

Ах, вряд ли эта пещера вместила бы нас обеих. Но разве дело в пещере? Пещеру-то найти можно... Но как найти второго, кто разделит с тобой счастье побега?.. Как бесстыдно завидую я Генриху фон Клейсту! "Мы лежим мёртвые на Потсдамской дороге..." О!..

А какой там под снегом был для неё приготовлен подарок? Какой-то там ждал её к тому же подарочек, да. Уже не помню какой. Так ли это важно?

Зато очень хорошо помню картинку, которую мне показали, когда мы уже вышли из леса - и зашагали по направлению к станции. Я, на прощание, обернулась...

Острый месяц, словно кошачий коготь, нацеленный на стайку звёзд - да, хищный, магический коготь чёрной кошки-пантеры - ярко освещал чёрные, в острых зубцах, еловые пики.

Это были зубы, зубцы, клыки заговорённой стены. Чёрная стена бора, сплошная, как щит, охраняла пространство, в которое мне никогда более не суждено попасть. Я это знала наверняка. Но мне необходимо было туда попасть, и я это знала тоже. Там, за этой стеной, смерть, похожая на сказочного волка, не страшна. Смерть по ту сторону стены - я это знала всегда - естественна, желанна, ласкова и уютна.

Через хвойный угрюмый лес я вошла в этот мир.

Там свершилось таинство моего входа.

Через хвойный угрюмый лес я хочу из этого мира уйти.

Там должно произойти таинство моего из этого мира выхода.

Если рассчитывать на снисхожденье небес.

Но сдаётся мне, что дни свои я закончу среди пальм, агав и горластых торговцев, нон-стоп впаривающих идиотам-туристам трёхгрошовую хрень.

 

Глава 3

Фальшивая гармошка

...Я учусь на курсах известного режиссёра. Первое занятие - организационное. Маэстро, стараясь протянуть время (ему с нами скучно), долго, занудливо объясняет - кто, сколько, когда и где должен платить за триместр. Называет сумму. Вообще-то не астрономическую. Ну, это для "средних американцев", которыми полон класс. Для меня она тоже не астрономическая. То есть не отвлечённая. Она для меня конкретно-катастрофическая. Что, видимо, ясно написано на моём лице. Но гений мирового кино говорит: не беспокойтесь (называет меня по имени), я заплачу за вас.

В это время раздается звонок на перерыв. Он какой-то пунктирный, словно "тире" в азбуке Морзе. Что вы, сэр... что вы!.. лепечу я, стараясь впихнуть свои восклицания в промежутки между звонками.

Маэстро исчезает. Источник звонков - у меня перед носом. Это синий телефон. Автоматически беру трубку, хотя и не понимаю, где я, кто я┘ Слушай! девичий голос врезается мне в мозг. - Тут, это самое, гость приехал! Угадай, от кого? Я тебя не разбудила?

Забор, ящики, луна.

Ящики, забор, снег.

Снег, луна, ящики.

Ну, разбудила, говорю. И спасибо за это! (Свободной рукой включаю батарею.) Нет, правда, ты не обижаешься? она смотрит на кого-то другого, это я чувствую чётко. Какое, к чёрту, "обижаешься"! А если бы проверка? Я же на работе! Разве мне можно спать?! Нет, но... она дышит в трубку очень не повседневно. Кто приехал-то? А угадай! Не знаю, говори. А вот кое-кто из города Ростова-на-Дону! Джек?!!

Пауза.

Джек, что ли?!! Цепенею, как ящерица.

(Джек - мой давнишний приятель. Платоническая, вряд ли обоюдоравная, симпатия. Поэт, менестрель, лайф-артист. На него молится пол-Петербурга. Пока другая половина, прекратив дышать, слушает его песни.)

Нет, говорит девочка. Это друг Джека. Как зовут? (Какая, впрочем, мне разница? раз это не сам Джек?) Зовут... полувопросительное замешательство. (В сторону.) Как тебя зовут? Меня-то? вахлацкие скрежетания сиплого тенора. Ну, Ко-о-оленькой мамаша кликала. Батя - Коляном. А Джек зовет так: Никель! (Девочка одобрительно хмыкает.) Никель, да! А можно - Николя! (Ни двора! визгливо подхватывает девочка.)

Ну что ж, подытоживаю я мысленно. Друг - гость рангом пониже, но это же друг Джека!

Три часа ночи.

Так, начинаю я отдавать распоряжения, ты его кормила? Дай вермишели с фрикадельками, только подогрей, дай шпрот, дай чаю с печеньем. Чай индийский завари! Джем тоже есть...

О, сударыня! сипит Николя (и мне кажется, из трубки рвотно разит перегаром), целую ваши ручки! Из ваших рученек - хоть яд! (Переливы её истерического смеха.)

У Джека знакомых - пол-Ростова-на-Дону, мысленно констатирую я. Пол-России... Пол-Союза...

Полпланеты, сударыня! словно читает мои мысли Николя. Полпланеты у нас с Джеком знакомых. И там, где не намазано ядом, везде для нас намазано мёдом!..

Трепло, думаю беззлобно. А сон все равно испортил. Ох, ёлки-палки! Подумать только: так ли уж часто Стэнли Кубрик платит за мое обучение?

Смешно! Который раз я вижу в кино (а фильмы все разные) такой вот приёмчик: если режиссёр хочет намекнуть на грядущий разлад в жизни героя - он вписывает в кадр (или помещает за ним, звуком) этакую фальшивую гармошечку. Своим раздолбайским пиликаньем, своим ритмом перемежающейся хромоты, своим лядащим, терзающим ухо сумбуром - гармошечка помечает ткань безмятежного повествования неким изъяном, то есть, попросту говоря, ничего хорошего не предвещает. Причем зритель это, конечно, ещё как разумеет, а герой - ни за какие коврижки. От чего и создается эффект максимального драматического напряжения по Аристотелю.

Однако зрителями того фильма, где нам самим выпадают роли центральных персонажей, мы становимся значительно позже. Такой фильм, с нами в главных ролях, к просмотру при жизни категорически запрещённый, долгонько пылится на полке. По крайней мере, нам, актёрам, его не показывают.

Но вот что-то происходит на студии: то ли упекают за решётку директора, то ли - возьмём шире - склеивает копыта ишак, сменяется шах, или наоборот, - и фильм наконец "разрешают".

Не весь. Весь мне не вынести, сердце лопнет ещё в начале показа. Ограничимся эпизодом.

Итак: покажите, пожалуйста, эпизод с сумасшедшим. С кем-кем? С сумасшедшим. А! с сумасшедшим! Так бы сразу и сказали. О'кей. Включаем кинопроектор...

Свежий снежок поутру.

Рупь в кармане.

Точнее, так: рубль.

На этот рубль, возле дома, а именно на Измайловском проспекте, в гастрономе, неофициально, но прочно носящем название "Генеральский", покупаю: пять столовых яиц (45 копеек) и пол-литра молока (14 копеек) В ближайшей булочной покупаю три черствоватых (по 7 копеек за штуку) городских булки (старорежимные дамы, ободранные, как кошки, называют их "французскими"); итого: 21 копейка. В целом потрачено 80 копеек, остаётся ещё 20; получив к ним пятак сдачи, покупаю в молочном магазине мороженое "Сахарная трубочка". Ужасно хочется съесть его сразу же, в одиночку, но, сделав стоическое усилие, этот свой неприглядный порыв я всё-таки преодолеваю.

С такого рода едой, разрозненно и ненадёжно прижатой к груди, - сворачиваю после шестнадцатого тополя во двор и медленно влезаю в родную коммунальную голубятню...

В комнате никого нет.

Кровать сломана.

То есть как - сломана? А вот так: если бы эта кровать была яхтой - и её бы, с размаху, в шторм, расшибло об скалы, - то аборигены побережья имели бы возможность лицезреть такие же обломки. При этом погибшие паруса выглядели бы, как растерзанные простыни. (В моём случае, увы, именно простыни выглядели растерзанными парусами.)

┘Они доверительно беседуют в кухне. Друг Джека, Никель, одет в мой розовый, с чёрными цветами, шёлковый халат. Что, в сочетании с интерьером коммунальной кухни, придаёт всей сцене вид захудалого борделя для трансвеститов. Я вхожу как раз в тот момент, когда Никель, сидевший до того на табуретке, взвивается чуть не до потолка. От его крика, что называется, "леденеет кровь". (К счастью, как я понимаю, никого из соседей нет. Понимаю это методом от противного: никто не выскакивает вызывать милицию.) Взвивается гость оттого, что щелястой табуреткой ему то и дело слегка защемляет мошонку. Удовольствие, прямо скажем, ниже среднего. А почему он без трусов? Хотя - дело хозяйское. Некоторые любят спать голенькими.

Так, Никель Иваныч, - говорю я гостю (экстерьер у него, в целом, таков, какой неизбежно приобретает человек давно сумасшедший, давно скитающийся и очень давно не моющийся, но, вследствие непоколебимой прочности сумасшествия, не теряющий, что называется, "присутствия духа"), - Никель Иваныч, а приготовь-ка нам всем яичницу. При этом ставлю молоко в холодильник, мороженое кладу в морозилку... Болтушку или глазунью, сударыня? ёрничает Никель Иваныч - и незамедлительно проливает бутылку подсолнечного масла (полностью) на свой (т. е. на мой) халат, на свои волосатые ноги, на линолеум пола, а также на раскрытый том Александра Блока.

Так, заключаю я тоном завлаба. Теперь придется яйца - варить.

В мешочек, всмятку или вкрутую? - с пытливой прилежностью осведомляется проблемный гость.

Но мы с девочкой уже удаляемся в комнату.

Что здесь происходило? спрашиваю я с такой зловещей безучастностью, которая (как мне хочется думать) парализовала бы волю даже уссурийского тигра. И где, кстати сказать, раскладушка, на которую я велела его положить? Ой, ты что?! девочкины зрачки огромны: испуганная пума, да и только. Разве можно было оставаться с этим уродом в одной комнате?! То есть??? Он ведь, сволочь такая, как начал за мной вокруг стола бегать (тычет пальчиком в сильно смещённый стол), как начал гоняться, так и прогонялся, мудак недоделанный, аж до пяти утра.

В это время из кухни доносится апокалипсический грохот. Скорее всего, сорвалась посудная полка.

А после пяти - что вы делали? Ну как... я сидела... я сидела на лестничной площадке... стул туда вынесла... ну, а он здесь спал... на кровати... Почему ты сидела на площадке?! Ничего не понимаю! Почему ты к Лене не попросилась (имею в виду наиболее либеральную соседку) - она бы тебя пустила без разговоров! Ой, ну ты что?! А его здесь одного, что ли, оставлять?! Что значит "одного"?" Ну, одного, без присмотра! Он же из Ростова-папы! Не знаешь, что ли? Вмиг комнату бы обнёс! Так что же, ты хочешь сказать, будто с пяти до девяти ты сидела на площадке и сторожила выход? Чтобы друг Джека не обнёс мою комнату? Именно это я и хочу сказать. Так┘ благородно┘ А почему наша кровать сломана?

Девочка смотрит на меня как на индивида, который, кто его знает почему, вдруг спросил её: а почему дождь идет вниз, а не вверх?

То есть она делает некоторую паузу, потому что не может поверить, что я спрашиваю такие вещи всерьёз. Наконец она, по-видимому, окончательно удостоверяется в моей тупости - и вот так же, как человеку, спросившему про направление дождя, объясняют про конденсат и силы гравитации - точно таким же тоном откликается и она, только ответ её предельно краток: но он ведь онанизмом на ней занимался!

(Звучит так: он ведь научный трактат писал! Уважительно так звучит... И смотрит она на меня с укоризной: как можно игнорировать такой ответственный вид работы? Настолько уж не ценить труд исследователя?)

┘Куда девался тот проходимец? Не помню. Кажется, он последовательно облазил все богемные берлоги Питера: перед другом Джека везде расстилали красные дорожки. И так длилось довольно долго, то есть до лета, пока этот незадачливый сын лейтенанта Шмидта не столкнулся, как и положено, с подобным себе аферистом. Тут выяснилось, что оба они видели Джека раза два на квартирниках - и одному из них (Никелю) Джек изрядно набил морду, а другому подарил сувенирчик вроде словечка "чмо". Разоблаченные самозванцы подверглись жесточайшему остракизму; я же, с помощью своих экс-бойфрендов, починила кровать и даже дополнительно укрепила её; в новом виде, утратив часть своего дизайна, она сделалась похожа на бильярдный стол ("сексодром" - как с крайне нехорошим чувством уточнила брошенная мужем наша соседка-алкоголичка). Короче, эпизод с сумасшедшимвозвратился в чертог теней, кассета с фильмом вернулась на полку, и только звук, точней, отзвук какой-то фальшивой гармошки (ни о чём меня так и не предупредив!) иногда, в течение нашего второго лета, раздражающе возникал в моём мозгу.

 

Глава 4

Пасха

Эти фотокопии я обнаружила случайно. В сумку девочки я, конечно, никогда не заглядывала. Об этом считаю излишним даже говорить. Но тут случай был особый, и сейчас, через двадцать лет, я не могу отогнать от себя мысль, что он, этот "случай", был девочкой ловко подстроен. То есть ею, по крайней мере, осуществлён.

Но с какой целью она это сделала? В тексте послания, на какое я наткнулась, содержался некий намёк. Теперь, через два десятка лет, смысл этого намёка мне кажется более-менее ясным. Даже двойной смысл: возможно, она знала, что сразу намёк я не пойму, - и наслаждалась игрой.

Хотя я не настаиваю! Я могу ошибаться. Я ошибаюсь. Я буду ошибаться. Бог ошибается, дьявол упорствует в ошибке... Как же ведет себя человек?

По-моему, так: он постоянно внушает себе, что не ошибается лишь мёртвый. И потому для него безоговорочное оправдание любой ошибки содержится в её принадлежности к самой жизни.

С другой стороны, не исключено, что я сильно преувеличиваю способности девочки. В конце концов, если принять за рабочую гипотезу, что и ту книжку - ну, ту: "Может быть, все это - лжебытие, дурной сон, и я сейчас проснусь где-нибудь на травке под Прагой" - она мне показала не случайно - и не случайными были все дальнейшие вопросы: что есть бытие, небытие, сон, явь и проч., - то остаётся признать, что сейчас, задним числом, я демонизирую каждый её вздох, каждое, как бы это деликатней сказать, физиологическое отправление. Ну да, воспринимаю все проявления её земного существования под углом - как там говорят эти кудесники от психиатрии? - вот-вот: под бредовым углом значения и отношения.

Попробуем рассмотреть дело так, чтобы на истину (как говорил гений-изгой) не ложилась тень инструмента. Но как именно это сделать? Задача неразрешима. По крайней мере, неразрешима до тех пор, пока ты пребываешь в роли второго плана, то есть "человека". Благими намерениями, как известно... и т. д.

Итак. К тому времени, то есть к весне нашего первого совместного года, она переняла некоторые мои привычки. Правильнее было бы сказать: некоторые мои установки, оценки и вкусы.

Например, она наловчилась делать сюрпризы - настоящие, такие, которые, скорее всего, умеют делать лишь эльфы, сказочные инфанты да их фрейлины, - путем изысканного дарения маленьких, изящных, совершенно "бесполезных" (в том-то и прелесть) вещиц.

Той весной мы решили справлять иудейскую Пасху.

Почему? Ну, девочка прочитала (опять же в копиях) роман М.А.Б., любимца самых широких масс (вот именно), включая сюда массы зарубежные, - после чего, конечно, инициировала не вполне плодотворную со мной дискуссию на тему "почему все это любят, а ты нет" - и: "как ты можешь говорить, если не читала".

Конечно, читала. Этот опус, который был опубликован исключительно в силу земного недогляда (власть предержащие были загипнотизированы бурным освоением космоса) √ увидел свет во вполне официальном столичном журнале, - этот опус, уже через два года, было невозможно найти нигде - он обрёл романтическое подполье в диссидентском стандартном наборе - под грязноватыми - всегда сыроватыми от промискуитета - матрасами отважных и дерзких √ да и то в виде восьмого экземпляра через копирку.

Так вот: упомянутый опус, яблоко моего с девочкой релаксационного раздора, я, в свое время, прочла - и прочла именно в упомянутом журнале (к слову сказать, тёзке столицы). И хоть было мне тогда всего ничего лет, я до сих пор с благодарностью вспоминаю высказывания по этому поводу другого автора. О нём, то есть о В. В. Е., я знала давно - от музыкантов, приведших мне девочку. Так вот, коли верить апостолам-собутыльникам блаженного гения - а я им верю - В. В. Е., едва заслышав имя М. А. Б., всякий раз молча белел от гнева.

Во время нашего релаксационного раздора девочка, видимо, не получила от своих вскриков того удовлетворения, на которое подспудно рассчитывала, - и вот ей захотелось всего, что в романе: и "месяца нисана", и всякого такого волнующе-непонятного "ихнего".

На что я, будучи в добром расположении духа, сказала твоё желание - для меня закон.

...Гофрированные руки - старчески-коричневые, дрожащие от вековечного страха или паркинсонизма, протянули мне обёрнутую белой бумагой - почти невесомую - пачку.

Незамедлительно вслед за тем подвальное окошечко синагоги захлопнулось.

Я привычно отметила, что это заведение меня словно выплёвывает.

Увы.

(Как непременно процитировали бы православные братья по разуму, "изблёвывает из уст своих".)

Ещё бы оно меня не изблёвывало!..

Вернувшись с Лермонтовского проспекта, я пакет сразу же распаковала - и поставила хрупкую горку мацы на приготовленный к Пасхе стол.

В своей Костроме она таких штук сроду не видела.

Стопка мацы походила на чуть обгорелую, но вовремя выхваченную из пламени рукопись.

Девочка ойкнула, затем (опередив лет на десять реплику одного отечественного киногероя) вытаращила глаза и спросила: а что это за вафельки такие?

С хрустом разламывая сухие пласты, по-беличьи отколупывая тончайшие пластинки, она запивала мацу вишнёвой наливкой. Иногда она кусочки мацы размачивала, макая их двумя пальчиками в рюмку. Тогда на поверхности густой красной жидкости оставалась белые крошки, похожие на древнюю известковую пыль... Я делала то же самое. Горели свечи. Пахло лавандой, миррой, жареным грецким орехом.

Вдруг она засмеялась своим жутковатым смехом и сказала: а теперь я даю тебе бойскаутское задание. Почему - бойскаутское? спросила я. А так, сказала она. Вот, возьми нож (она протянула мне широкий хлебный нож, лезвием в меня) - и┘ открой пианино!

Пианино ножом открывать совсем не обязательно, но я оценила её попытку сделать сюрприз в оригинальном жанре. Итак, ножом, я приподняла крышку пианино - и увидала на клавишах красный конвертик. В нём оказалась четвертушка школьного листка в клетку. На листке было написано:

Коль отыскать стремишься клад,

отмерь тринадцать стоп назад.

Я усмехнулась, но делать было нечего.

Боясь ошибиться в счёте, встык соединяя стопы, я попятилась к комоду. На нём стояла ваза с ветками вербы. Мохнатые серые почки напоминали крольчат┘

В их стайке голубело ушко маленького конверта. Голубая эпистола сообщала:

Нет смысла глубоко копать:

нырни под наш диван-кровать.

Чихая одичалой подкроватной пылью (и слушая взвинченный смех девочки), я нашарила конверт. Вытащила его на свет┘

Он оказался лиловым. Послание гласило:

Хоть стережёт тот клад скелет,

не дрейфь! - и загляни в буфет.

Буфет, перешедший ко мне от бабушки, громоздкий, как бронтозавр, с одним выбитым стёклышком - и диагональной царапиной через всю нижнюю дверцу - издал, как всегда, уютно-затяжной обломовский зевок...

Конверт был янтарно-жёлт. Желта, в цвет китайской луны, была и записка:

Теперь отмерь аршин на юг:

на дубе ты увидишь сук.

А сколько это - аршин? я решила перестраховаться. Что-то около семидесяти сантиметров, надменно сказала она. Я вытянула руку по стене на юг, то есть в сторону двери, присовокупила к тому отрезку ещё одну ладонь - и она, моя ладонь, прикоснулась к стояку вешалки.

Функцию вешалки выполняли оленьи рога. На одном роге висела её серая шубка и мой чёрный котиковый полушубок. На другом - её "самопальная" торба в тинейджерском стиле (изделие моих рук). Из его наружного кармашка торчал чёрный уголок. Я распечатала конверт:

Висит рюкзак над головой -

А в нём найдешь ты жребий свой!

Я хотела написать "подарок свой", чуть виновато добавила она, - но решила, что "жребий" - это как-то... ну... ну-у-у-у... это волшебней, что ли!

И я полезла в её торбу. Ничего кроме потрёпанной розовой косметички и щетки для волос там не было. Это из мелких предметов. А из крупных там лежала некая фотокопия. Страниц на четыреста. Имени автора не помню. Сейчас мне кажется, что это был переводной роман с английского. Да: с английского. Назывался он "Кафе БАТИСКАФ".

Думаю, я держала в руках эту пачку фотобумаги с довольно-таки растерянным видом. Это мне? я постаралась придать своему огорошенному лицу оттенок благодарного смущения.

Пикантность ситуации заключалась в том, что подобного рода "прогрессивную продукцию", предназначенную для бесстрашного вкушения под одеялом, я принципиально не потребляла. Возможно, это являлось следствием моей брезгливости.

Брезгливости - к чему именно?

К болтливой бесплодности распространителей подобной литературы. К самой этой литературе, липкой от пота "миссионеров", которым они обливались в восторге перед своей "неординарностью", "благородством" и "отвагой". Кроме того, данная продукция была дополнительно липкой от захватанности их бессильными, поднаторевшими разве что в мастурбации перстами. В целом, я испытывала брезгливость к самой идее дробно-порционной "свободы".

И девочка об этом моем отвращении знала.

Ой! вскрикнула она. Нет, нет! тьфу, дубина я стоеросовая! Я же... я же... ох, я же забыла переложить!! Она вскочила с кресла, опустилась на коленки, заглянула под сиденье - и тут же взмыла, победно держа в поднятой руке изящный пакет с изображением Эрмитажа. Жестом фокусника вытряхнула оттуда в свою ладонь красивую сиреневую коробочку... И протянула мне.

Это оказались духи. Назывались они "Фрези Грант". На фронтальной стороне коробочки - в качестве наглядно-просветительной иллюстрации - были изображены: парусник, волны и тонкое лицо девушки с красиво льющимися по ветру, похожими на волны волосами...

Вообще-то такие духи (они источали наивный, как сам апрель, робкий цветочный запах) предназначались, скорее всего, тоже для девушек. В моём понимании, для восемнадцатилетних. А мне было за тридцать. То есть моя воспитанница продемонстрировала явный "прокол" вкуса.

(Но... Сейчас я спрашиваю себя: а может, она и воспринимала меня именно такой? Именно девушкой с красиво развевающимися волосами? Лёгкой, как свет? Бегущей по волнам?..)

Глава 5

Фотокопия

Что касается переводного романа, то его, по уговорам девочки, мне всё же пришлось прочесть. Да, я прочитала его - и даже пересказала своими словами, чтобы она убедилась. Тогда, после пересказа, она ещё спросила меня (почему-то шёпотом): ты всё поняла? Всё... откликнулась я тоже шёпотом (помню, мы гуляли в тот час возле Михайловского замка, стоял тёплый май, был вечер, казавшийся почти полднем) - и тут же спохватилась, что понимаю отнюдь не всё, например: при чём тут шёпот?

Забегая вперед, скажу, что сначала эти фотокопии остались у меня надолго. Может быть, они принадлежали девочке лично. Через несколько лет, когда девочки уже не было (да: когда тебя уже не было) - во времена, которые принято называть "трудными" (для Отечества в целом), я выменяла этот роман на пакет картошки, весом в три килограмма. Растянув пакет на месяц, по картофелине в день, и заедая каждый корнеплод чайной ложкой мясного пюре из крохотных баночек "Детское питание" (которые мне выписывала на "липовых" рецептах снимавшая у меня угол армянская беженка, платившая именно этими "липовыми" рецептами) - я вспоминала замятинскую "Пещеру" (и его же "Мамая"), и спрашивала себя: это уже оно, то самое, - или ещё нет?

Роман на упомянутую картошку выменял у меня мой же приятель - "бичующий" англофил, франкофил, сноб. Однако случилось так, что его убили на другой же вечер в подворотне соседнего дома. Сначала шелестнул слушок, что у него взяли английские часы и французскую зажигалку, но потом оказалось, что "у него не было взято ровным счётом ничего" (ну, не считая жизни), а подростки (забежим вперед) - "мудаковатые мученики пубертации", как уточнил бы покойный, - которые через месяц "засветились" на какой-то ерунде и которым следователь, как мастер индивидуального пошива, тщательно подбирал более-менее подходящие мотивы убийства, - эти подростки никак не могли взять в толк, что именно этот дяденька от них хочет, и только гундосили сквозь кровавые сопли, что убили они "просто так".

Через несколько дней после убийства, нимало не изменившего процент преступности в граде и мире, меня вызвали в районное отделение милиции - как лицо, обнаруженное среди прочих в записной книжке "потерпевшего". Входили в силу, что называется, "свободные времена", труженикам правопорядка, как я поняла, не было никакой заботы насчётнездешнего происхождения фотокопии, найденной при обыске в квартире "потерпевшего" (хотя и насчёт убийства как такового, по-моему, заботы не было тоже).

Я зашла в бывшее жилище "потерпевшего", когда он уже покоился на Ковалевском погосте (хотя всю жизнь мечтал делать то же самое на Сен-Женевьев-де-Буа или на лондонском Норд-Ведствуде), и там, в жилище, имела пренеприятнейший разговор с его музой, кухаркой, гетерой и боевой подругой (в одном лице). Все эти миссии совмещала рослая, широкозадая и короткорукая особа, похожая на кенгуру, - дама, которая, как принято среди таких идейных сподвижниц, беззаветно разделяла со своим возлюбленным - в пропорции фифти-фифти - любой вливаемый им в себя "огнетушитель" (то есть, играя роль своеобразного антидота, "ополовинивала" - преданно-жертвенным своим женским телом - как объём, так, соответственно, и токсические компоненты зелёного змия).

Я принесла ей всеобщий отечественный эквивалент в размере 0,75 л, за что мне и была отмеряна одна глава запрошенной мною пачки фотокопий - одна-единственная глава, причём даже без титульного листа.

А всего там глав было, кажется, сорок. Произведя арифметическое действие, я поняла, что для выкупа всей книги мне понадобилось бы 30 (тридцать) литров отечественного эквивалента, что, как написали бы в ответе школьного задачника, на два порядка превышает цену трёх килограммов полученной до того картошки. Короче, моя финансовая несостоятельность была для меня очевидна.

Однако я обрадовалась. Память, с годами, конечно лишь набирает убийственные свои обороты - но, уже в самом своём истоке, память о тебе была так мощна, что громоздкость любого её последующего "овеществления" обернулась бы, помимо явной нелепости, жестоким унижением моих чувств┘ И вот, несмотря на всё это, я тогда по-детски обрадовалась, что у меня "в память о тебе" (ха! словно моя память нуждается в дополнительных, да ещё искусственных, стимуляторах!), - всё же осталось нечто ма-те-ри-аль-но-е.

Странно (как раз не странно!), что осознанная потребность хранить предмет (или хотя бы часть предмета) "в память о тебе" возникла у меня именно в связи со смертью его недолгого (словно бы промежуточного) владельца.

Эти листки в течение последующих лет заносило туда, куда заносило меня.

А меня протащило по всей планете.

И сейчас эти листки лежат со мной, здесь.

Вот они.

 

Глава 6

РОКОВАЯ РАЗНИЦА ТЕМПЕРАТУР

(первая и единственная глава утраченного романа)

Тревога сжигает меня заживо.

Я нахожусь почти в пасти крокодила.

Почти.

В этом-то и дело, что "почти".

Побывавший внутри мой приятель говорит, что там всё не так плохо.

Меня зовут Эдгар. Мне мое имя не нравится. Впрочем, какое это имеет значение?

Речь о моей тревоге. У неё тоже есть имя: Арлетта-Аннабел.

Добрая мать Арлетты-Аннабел ненавидела своего злого мужа. Их супружество, длившееся полвека, регулярно упрочивалось скандалами, драками, взаимными истязаниями и регулярными, с обеих сторон, попытками суицидов. Они не пришли к консенсусу даже в выборе имени для своей младшей дочери. По воле злого отца дочь стала зваться Арлеттой, по воле доброй матери - Аннабел.

Её нет дома уже четыре дня.

Сегодня у меня выходной.

Треть суток, помноженную на пять дней в неделю, я облачён в снежно-белый просторный костюм: брюки и балахон. Не люблю грязно-зелёные халаты, под которыми прячут свои плоские телеса две мои ассистентки. Но зато они выигрышно меня оттеняют. Возможно, мои пациенты, сами того не сознавая, видят меня этаким парижским Пьеро начала века: этаким Жаном-Батистом Дебюро (в исполнении непревзойдённого Жана-Луи Барро). Только я в правой руке держу - вместо увядшей розы - привод стоматологической бормашины. Пьеро - не садист по определению, так что бояться его бормашины, конечно, не стоит. Таков мой маленький трюк с доверчивым подсознанием моих дорогих (очень дорогих!) клиентов, желающих производить своими улыбками бриллиантовые фотовспышки.

Мне страшно. Традиционные методы релаксации мне не подходят. Алкоголь превращает мой мозг в детский волчок - гудящий, ноющий, воющий, звенящий... постепенно теряющий очертания. При этом потолок, как воронка, как белый водоворот, вращается всё быстрей, а мозг отстранённо фиксирует: потолок вращается всё быстрей, как белый водоворот, как воронка. Но желанного освобождения не наступает. В том-то и ужас.

Какие там ещё существуют способы?

Соитие мне подходит меньше всего, потому что совершать эти душе- и телораздирающие действия я могу только с Арлеттой-Аннабел, а её...

Её нет дома уже четыре дня.

Удовлетворить себя самому? Но в следующий же миг, который, неизбежно мстя, вступает в свои права вслед за суррогатом, меня расплющит, я знаю, такая кромешная, такая гибельная тоска... Торричеллиева пустота кажется райским садом (все-таки эту пустоту моделируют люди) - именно так: райским садом - в сравнении с адом моей √ вовсе не космической - посторгазмической пустоты. Остается снова пристраивать своё - обманутое мной же самим, обесчещенное мной же самим - тело на ту же поточную линию - того же самого технологического процесса: алкоголь - ускоряющий свое вращение потолок - кристально-ясный мозг, фиксирующий каждую деталь враждебного мира - и вот уже пол, как разводной мост, встав на дыбы, добросовестно шандарахает меня по затылку... Секундное забытьё... И - двое суток маниакальной бессонницы. Какие там ещё есть способы расслабления?

Мне бы подошло, думаю, что-нибудь яркое и при этом простое - из арсенала мачо, сенаторов и полководцев: битвы гладиаторов, петушиные бои... на худой конец - самый какой-нибудь паршивенький бильярд...

А что - разве я не пробовал? Но у меня не хватило куражу - вот так, встать себе безоблачно в эти человечьи кучки обменщиков времени на стук деревянных шаров. Я просто стоял у входа и наблюдал. Обычная для меня позиция.

┘Там, в зале, рядами, будто магниты, что притягивают человечьи опилки, матово зеленели бильярдные столы. Каждый игрок, оцепеневший словно над плотной ряской, целиком нацеленный на шар, - каждый игрок напоминал застывшую над прудом цаплю. Сходство с цаплями усиливалось и тем, что игроки, в резких разломах теней, были будто двумерными, будто вырезанными из фанеры... Истинная сущность всякого, кому надлежало сделать удар по шару, - сущность заклятая, зомбированная, - сжималась здесь под действием некой заколдованной силы в одну-единственную точку. Ею становилась чёрная дыра зрачка. Каждый застывший кий, каждый по-цапельному нацеленный клюв, внезапно - то тут, то там - поражал беззащитный шар √ особенно голый под беспощадным анатомическим светом - и, одновременно, тишина нарушалась быстрым глухим ударом.

Завораживало именно взаимодействие механизмов этого зала √ взаимодействие, средоточие очевидного зла... Взаимослаженность, взаимообусловленность движений, какие проделывали - словно бы не своей волей - вырезанные из фанеры игроки-марионетки, были изворотливы, затейливы, равнодушны, как отлаженный на продажу секс. Все жесты - удлинённые, укороченные, совсем короткие - дьявольски обманывали неким обещанием; казалосьигроки только ещё конферировали коронный (смертельный) номер местного кабаре. Ловкие развороты локтей, спин, коленей, подверженные жёсткой, хотя и неуловимой, необходимости, - приводились в движение мощными рычагами сложной, тупой, безглазой машины.

В таких местах особенно ясно подтверждает себя догадка, что главное назначение мегаполиса, скопища человечьих тел, - смерть.

Арлетты-Аннабел нет уже четыре дня.

Для таких идиотов, как я, существует ещё одно отвлекающее средство: экстрим. Ну да: "Сноубординг богов", "Я никогда не видел, чтобы кто-то ещё это делал", "Я чуть не захлебнулся собственным адреналином", "Оргазм нон-стоп", "Мой первый прыжок с парашютом".

Хлопотно. Может, кого зарезать? Не расслабит, так отвлечёт. Зарезать бы эту сучку! Именно. Эту сучку. Тюрьма: стабильный распорядок дня, чёткость простых посильных задач, товарищи по работе и спорту, No women, no cry.

Я знаю, что она жива. К счастью для себя, я чувствую, что с ней ничего крайнего не случилось. Она не относится к тому тривиальному типу актрисуль-истеричек, которые сначала накачивают себя виски, а затем, при достаточном скоплении зрителей, имитируют спонтанное перешагивание подоконника. У неё, если она испытывает необходимость исчезнуть, имеется в арсенале средство куда как эффективней... Средство такое: она - молниеносно - трансформируется в свою собственную спину. В тот же миг я с ужасом вижу перед собой вместо Арлетты-Аннабел существо, целиком состоящее из спины. Оборотень!

Обращаться к спине бесполезно, но я продолжаю занудливо почемукать - как трехлетний дебил √ или трехлетний вундеркинд (что, по сути, одно и то же); короче, я никак не могу остановиться: почему, Арлетта? что случилось, Аннабел?..

Что стряслось, Арлана?

Она любит, когда я зову её именно так. Может, с этого имени - домашнего, сугубо нашего, и стоило начинать? Знаю: не помогло бы.

Почему?

Потому что спина имени не имеет.

Актёрская практика Арланы, то есть её лицедейство, как профессиональное, так и бытовое (что, в её случае, неразделимо), фокусируется вот уже три года, то есть в протяжение всего периода нашей совместной жизни, исключительно на мне. В свое время, когда я Арлану ещё не встретил (когда ещё не жил), её пригласил лондонский "Мермейд" на рольЖенщины в пьесе Джеймса Малькольма, самого репертуарного драматурга тех сезонов. Пьеса называлась "Саркофаг для двоих".

А её напарник по Саркофагу был также и главным продюсером всего этого балагана. Актёром он как раз не являлся - причём ни в коей мере: это был пошляк-тугодум, страдающий диабетом, толстосум и врождённый мошенник: купля-продажа недвижимости, телевизионных каналов, подкуп матёрых политиков, совращение политиков начинающих. И вот, заскучав от инвестиций в сферы, известные ему до обрыдлости, он захотел чего-нибудь новенького √ например, вкусить еще и такого "экстрима": поглядеть-послушать, как ему будут рукоплескать взыскательные, высоколобые ценители Мельпомены. (Восторженные отзывы газетчиков были закуплены им раньше декораций.)

Всякого Нерона, такова уж клиническая картина, недуг медленно удушает навязчивым желанием - стать лучшим кифаредом Рима. С Арланой у него, партнера по Саркофагу,конечно, было всё, чего он желал, поскольку именно он-то её в этот Саркофаг и втянул. Однако, когда спектакль был уже почти готов, он, этот недорепетированный Мужчина, провёл ночь в какой-то лондонской клоаке. Он провел её с парикмахершей-педикюршей, служившей в том притонеразумеется, тайской массажисткой. На следующий же день он привёл эту дурочку, осоловевшую (от нескончаемых, иезуитски изобретательных массажей) к режиссёру.

Справедливости ради, надо сказать, что она туда не рвалась. Но такова была прихоть человека, пресыщенность которого грозила ему скорой могилой - гораздо более скорой в сравнении с той, что сулил запущенный диабет. И режиссёр, получивший от Мужчины чек на очень серьезную сумму (какую этот слуга Мельпомены никогда не встречал даже в бутафорском виде), - получивши эту сумму, он мою Арлану из пьесы просто выщелкнул. И бережно-бережно положил в Саркофаг массажистку.

Купля-продажа - дело рядовое в любой сфере человечьего духа. Даже духа с дионисийскими запросами и аполлоническими претензиями. Но Арлане и одного случая хватило, чтобы приобрести стойкую идиосинкразию к театру. Хотя и после ухода с подмостков она сумела побывать в довольно разнообразных ролях: стригла элитных пуделей, успешно рекламировала стиральные порошки, кремы для лица, анальгетики, бывала моделью для журналов мод, занималась страхованием; вернулась к собакам.

Но... более не видя себя в театре, она так и не смогла избавиться от театра в себе. Я оставался её единственным фанатом - в райке, в бельэтажах, ложах и партере - причём всюду одновременно. В итоге Арлана получила от меня самое для себя насущное, а именно: уверенность, что в этой-то пьеске её не заменят никем.

И по этой же самой причине (полагаю, главным образом, по этой), чтобы царить - и царить пожизненно, единовластно - она не хотела - не хочет - никогда не захочет - растить ребёнка. На мой дежурный скулёж она однажды предельно охладила свои глаза (сверкавшие в тот момент подлинным аквамарином) - и укротила мое бушующее море таковыми словами: "Эдгар, ты должен понять, что мне дано совершенно другое задание. У меня в этом мире есть миссия. Тс-с-с... (На мою попытку спросить, какая именно.) Тс-с-с. И, кроме того, позволь задать тебе один вопрос. Ты, наверно, уже заметил - основной приплод дают человечьи самки, ни на что иное, кроме мясного воспроизводства, не годные. Как же, по-твоему, это сказывается на генофонде человечества? Так что... даже если бы мы родили с тобой дюжину гениев... Не надо! Убери руки!.." (На мою попытку обнять.)

Всякой весной её бизнес обычно идет вверх: зверолюбивые клиенты наперебой зазывают её в свои псарни. О, там дизайнерский дар Арланы, её природный вкус и женское умение нравиться всем, даже четвероногим, разворачиваются во всю ширь - ну прямо-таки меха аккордеона в парижском кафе. Две её постоянные клиентки едва не выцарапали друг дружке глаза: каждой поблазнилось, будто fringe (челочка) у чужого toy-пуделя пострижена более стильно, чем у собственного.

Да, за моей Арланой охотятся. Конечно, в Лондоне есть свои преотменные собачьи куаферы, стильные сучьи художники, виртуозные дизайнеры псов и блистательные кобелячьи визажисты, но нельзя также отрицать и того факта, что выписывание пикантной парикмахерши из Хэмпстеда - в этом тоже есть своего рода изюминка.

Я не могу узнать себя в зеркале. Общие очертания тела я различить, правда, могу - высокий, в меру физически развитый тридцатипятилетний джентльмен. С посильной натяжкой:молодой джентльмен. Но взглянем иначе: муж-простофиля.... опереточный супруг... Что может быть комичней, нелепее, жальче? Особенно если учесть, что Арлане я прихожусьгражданским мужем... (А какие мужья полноценней? военные?)

Лицо... Не узнаю своего лица...

В отличие от хирургов, отстраненно копошащихся в лабиринтах кишок, я вижу перед собой именно лица своих пациентов. Эти лица исковерканы страхом. Унижены ожиданием боли, которая может наступить при малом - при даже самом ничтожном - движении моего инструмента.

Но этого не происходит. Разумеется, я работаю с обезболиванием. Кроме того, мои глаза и пальцы точны: им чужда опрометчивость. VIPs'ы потом ещё целый час после моих хитроумных манипуляций с их ротовой полостью (то есть главной составляющей их интерьера и сущности) наслаждаются отдыхом анестетической немоты. В филиал министерства, в офис, бассейн, казино или клуб - их доставляют личные шофёры, которые им роднее собственных детей: шофёры всё понимают без слов.

Семь сорок пять.

Эдгар, ты негодяй... Неврастеническая скотина. Менструирующая гимназистка. Выпей, будь добр, тривиальной валерьянки.

Она вернется: завтра или послезавтра. Или после-после...

Какая мерзость - эта настойка валерьянки! Разве что плеснуть коту... Джой, Джой, кис-кис-кис...

Завидую Арлане: она даже не спотыкается там, где я непременно сломал бы себе шею. Взять, к примеру, эту её собачью работу. Она ведь не замечает, что словно бы заняла место той куаферши. Той самой, которая спихнула её с подмостков. Будто незримый шахматист сделал этими фигурами короткую рокировку - роковую для Арланы. Прибавлю: и несколько необычную, ибо поменялись они не только позициями, но и функциями. Правда, фунты стерлингов, пачками падающие к ногам Арланы, отчасти компенсируют некоторый комизм в переключении её сервиса с двуногих на четвероногих. Для меня это очевидно, а она, судя по всему, не замечает.

Ах, Эдгар, "очевидно"! Ты перечислил не всё: а тайский массаж? Не делай вид, будто забыл про тайский массаж! Для полноты сходства...

Попытки расслабиться бесполезны. У меня был один приятель, которого я считал самым чистым человеком в мире. Имею в виду: телесно чистым, в буквальном смысле, - я не моралист, чтобы определять градации чистоты нравственной. А считал я этого джентльмена таковым потому, что, когда бы я ему ни звонил, - его подруга оловянно чеканила: "Энтони принимает душ". Иногда я думал: может, у него такой остроумный автоответчик?

Самое смешное: это был не автоответчик, подруга не лгала. Энтони жил в душевой. Да, именно там он и жил. А дело состояло в том, что эта подруга, то есть мегера из салона продажи "пежо", имела вредную привычку его поколачивать. Он, скорее всего, именно за это её и любил, хотя, как я думаю, не отказался бы от передышки. И вот таковая, то есть передышка, у него бывала только под сенью душевых струй. (Ванной они не располагали.) Подруга в душевую не входила: это была его территория.

Однако стоило ему оттуда выйти - тут уж она, слово за слово, ещё даже до самой перебранки, словно бы профилактически, снова бралась его поколачивать. Он - снова отступал в душ. От таких почти безостановочных "расслаблений" кожа у него стала белая, бледная, как у погребного гриба-поганки - или лягушки-альбиноса - или гаремной невольницы - кому что больше нравится.

Но эту подоплёку я узнал уже после того, как он поехал на какой-то из островов Лох-Ломонда, в пикантный отель для полного расслабления - а тело его выловили из лох-ломондского озера только через пять суток.

Расслабился, стало быть, окончательно. Так и тянуло его к водной стихии! Или помогли до неё наконец дотянуться? А его стерва упорхнула с каким-то тёмным (во всех отношениях) дельцом в Южную Африку: замуж. (При слове "замуж" Арлана всегда презрительно напрягает свои точёные ноздри: заму... му-у-у-у-у-у... мы-ы-ы-ы-ы-ы... м'э-э-э-э-э-э... б'э-э-э-э-э-э...)

Пойти, может быть, в душ?.. Джой, прекрати беситься! Стоп, я сказал!

Выражаясь в духе Евангелия, совлечём с себя земные одежды. Включая сюда и последний покров, скрывающий снедаемые похотью чресла. Ну и что? Что же мы видим в зеркале? Пах производителя. Вот такой же замшевой матовости пах видел я у антилопы-самца. Девушек, секретарш и конторщиц, должно быть, пронизывают любовные токи от одного его взгляда... Если бы Арлана принадлежала хоть к одной из этих женских конгрегаций!

А откроем-ка мы вот эту коробку... "Pure relaxing" - подарила её мне она же... Набор состоит из четырёх штучек.

Штучка первая. Уютная, жёлтая словно уточка, баночка из гладкого пластика. Молочко для тела: "Massage from heaven". Внутри: белая, нежная масса, словно густая сперма высокосортных доноров. Бр-р-р... Не будем читать, Эдгар, из чего, собственно, это молочко состоит: напечатано мелко-премелко, да и не веришь ты всё равно ни единому слову. Просто плеснём молочка в ладонь √ из ладони - на плечи... на грудь... По запаху вроде бы яблочный сидр... что еще? вишня, банан, манго...

Теперь: "Summer rain"... Приятная для ладони коробочка... Relaxing shower gel... gel douche relaxant...

Хватит. Пойду пообщаюсь с monsieur Gautier. Это не Theofile (языческой эротикой Теофиля Готье зачитывался - и вконец зачитался - мой бедный, мой всегда сексуально несытый отец) - и ясней ясного, что не Jean-Paul - хотя бледно-голубая юбка его марки так женственно-нежно струится в платяном шкафу Арланы. Gautier - это единственный из коньяков, с которым я чувствую соприродность. Хотя мои мозги не выключает и он... Джой, хочешь тоже глоточек?..

Половина девятого. Ты же недорелаксировал, Эдгар!..

...Сделаем душ приятно-прохладным. Да, стало быть, "Summer rain"... Summertime... ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла... Summer rain... Ла-ла-ла-ла-ла-ла...

Арлана терпеть не может, когда я пою. Особенно если я пытаюсь напевать её любимые блюзы. Сейчас, будь она дома, яростно заколотила бы в дверь...

Relaxing shouwer gel... gel douche relaxant... Пахнет мёдом и млеком... Но аромат Арланы лучше... разве можно сравнить... У неё - в её щедрых подмышьях, густых и мокрых, - когда мы терзаем друг друга долгим, кровавым, изнурительным совокуплением - пахнет горячим, домашней выпечки хлебом... У неё - старомодно выражаясь, в межножье - так царствен этот резкий запах грубо убитой рыбины... табачной слюны... острого солдатского пота... Пронзительная и вожделенная вонь, швыряющая меня в бешенство. Разверсто чёрное вместилище... словно порочный рот - застывший в крике муки, пощады... в жажде влажного поцелуя... Сырым ароматом могилы оттуда у неё тянет...

Самое смешное... Вот, например, исчезни она (Господи, я этого не говорил! и даже не думал, не думал! - это я так, к примеру) и кинься я, скажем, в полицию... как опишу её? Разве что собакам-ищейкам предъявлю орхидейный и вместе звериный запах её бюстгальтера?

А что скажу - этим, в форме?!

От этой мысли у меня, как на морозе, пересыхает горло. Резко поворачиваю ручку в сторону "горячо".

Что я знаю о ней? Ничего. Фоторобот? Записывайте, господин констебль: глаза у неё васильковые, цвета морской волны, майской травы, звезды волхвов, шотландского вереска, лапландского мха, смарагда из копий царицы Клеопатры, кладбищенской хвои... Да-да, господин констебль, так и записывайте: балтийского янтаря, цветочного мёда, лесного ореха, сосновой коры, молодой кожуры баклажана... (Убери руку с детородного органа, Эдгар... Не возбуждай себя попусту... пригодится... Ха! Пригодится!..) Волосы - блестящие, густые и гладкие, словно мех ценнейшего пушного зверька - такого, знаете ли, с острыми-острыми зубками. Длина этой гривы - аж до серёдки виолончельных чресел... Короткие волосы - только если она надевает парики... Их у неё добрая дюжина... Вон и сейчас, мне видно сквозь открытую дверь душа... пьяный кот страстно когтит какой-то пепельно-сивый её парик... Джой, прекрати! Стоп, Джой, стоп, я сказал!

Цвет волос своих, естественных, у неё опять же разный... зависит от освещения... настроения... времени года... магнитных и прочих бурь...

Бобби, нахмурившись, подумает, как пить дать, что я поэтизирую. Ишь ты, лорд Джордж Гордон Байрон и Перси Биши Шелли в одном лице!

Но я излагаю факты - ничего, кроме фактов!

Её оборотничество... А вы, господин констебль, - вы никогда не встречали оборотней?

Оборотней?

И вот, допустим, что расскажет констебль:

"...Она походила на гибрид курицы с болонкой. Когда состраивала кокетливую улыбку, сходство усиливалось. Старая курица, старая болонка. Она говорила много, игриво, ни о чём, любила украшать ручеёк своей речи нарядно-картавыми, очень двусмысленными, французскими фразочками. Её звали Эва-Мария Кнезинска - польский гонор, актёрка погорелого театра, всё в прошлом. А я в те времена, десять лет назад, был сильно отвлечён, точней, увлечён некой недоступной особой. Среди созвездия актрис и актёров, сверкавшего на стене театрального холла, лицо этой недоступной особы было самым центральным в пятом ряду. Она, сукина дочь, была заснята в этакой ковбойской шляпе, льняная пряжа волос - по самые локотки, лисий носик словно гарантирует своей обладательнице вечную молодость, глаза - близко поставленные, невинные, наглые. Я даже не делал попыток узнать (скажем, у администратора) имя и телефон этой Лисички, как я её для себя прозвал, потому что всю жизнь верил в случай.

Однажды вечером я сидел подшофе в холле этого театрика, почти засыпал, когда мне показалось, что Лисичка не то чтобы мне подмигивает, а словно подаёт какой-то знак...

Я чуть не свихнулся.

Подошёл к стене, но не решился снять сразу её фотографию - взял снимок из нижнего ряда...

Перевернул...

На белой наклейке были отчётливо напечатаны имя и фамилия актёра... Да, напечатаны - очень отчётливо... У меня вмиг так ослабли руки, что я не мог повесить снимок обратно, но зато, вставая на стул, чтобы снять её фотографию, я уже знал, что подобные снимки делаются на специальной бумаге - такой, где краски не меркнут лет тридцать - и что, перевернув изображение Лисички, я, стараясь не вздрогнуть, прочту: Эва-Мария Кнезинска".

...Что там ещё в этом райском наборчике? О, великодушная Арлана! Да: "Carpe Diem"... ultra soft day shampoo... shampooning quotidien ultra-doux... Или эту штуковину надо было употребить сначала?.. излить на больную голову? К чёртовой матери. Это надо же такие названьица выпекать!

А что последнее в этом наборчике?..

Свеча.

Ну и ну! Юмор висельников.

А не возжечь ли свечу? Ты хоть вытрись, Эдгар...

И рюмочки две monsieur Gautier пропусти...

Длинный голый коридор.

Длинный голый человек.

Длинный голый человек в длинном голом коридоре.

Длинный голый человек, удлинённый свет свечи.

Длинная, как шило, тень на некрашеном полу.

Когда-то этот дом принадлежал моему прадеду, известному судье. В связи со сферой своей службы он получал множество угроз, уже привык к ним, когда оказался застрелен своей же любовницей - скорее всего, подкупленной. Затем дом перешел к деду. Тот был тихим нотариусом, хотя тоже прожил свою жизнь в страхе... Причин этого страха я не знаю. Знаю только, что страх моего отца имел уже, судя по всему, наследственный характер. Это жилище пропитано страхом.

Прихожая. Стенной шкаф. В детстве я очень любил прятаться в этот шкаф. Он глубокий, потому что стены в нашем доме отменно толстые.

Эдгар, а не перебрать ли тебе обувь в этом шкафу? Как тебе эта идея? Ещё одно средство, чтобы утихомирить нервишки, - "самое верное", как сказал рекомендовавший мне его (ещё один) знаток релаксации. Но для положительного эффекта, предупредил он, обуви должно быть достаточно много...

А её много. Очень много. Это была детская мечта Арланы: десятки футов выстроенной в шеренгу обуви. Так и есть: если выстроить сейчас Арланины туфельки в шеренги, то, суммарно, получится отрезок, превосходящий своей длиной окружность читального зала в Библиотеке Британского музея.

Однако шеренгой они как раз не стоят, а свалены в кучу, образуя что-то вроде кургана - о, тут есть где расслабиться.

Арлана - существо аристократически-небрежное (не неряшливое: именно небрежное), - и я, конечно, люблю в ней это, как и всё остальное... Нет, эта небрежность - даже, пожалуй, и не аристократическая: Арлана - это капризный, избалованный эльф, возможно, злокозненный, но чистопородный. Человеческие критерии к эльфу не применимы. Так будет ли она возиться с обувкой?

...Вот беленькая, легчайшая лодочка Artioli - с дышащим, светло-голубым пухом страуса на чуть вздёрнутом носике... Вот сочно-алая, как ломтик арбуза, глянцевая туфелька Regain, с чёрными блестящими, тоже арбузными, семечками-застёжками - мой подарок Арлане (в Венеции, прошлым летом...). Вот босоножки Gucci, сплетённые словно из молодых дождевых струй чистого серебра: она танцевала в них со мной на набережной какого-то канала в пасхальную ночь... (А после того мы юркнули за городом в первую попавшуюся рощицу, где на грязной подстилке из прошлогодних листьев я зверски долбил её, как обезумевший кабан...) Вот жёлтенький, точно яичный желток, очень мягкий, английский тупоносый ботиночек John Lobb, с высокой шнуровкой по узкому изящному голенищу, такой трогательный, делающий щиколотку ещё тоньше, а ножку ещё меньше - словно у гейши... Вот кожа крокодила с аппликацией из кожи ящерицы - туфелька Mauri: тончайшая ручная работа, тонкие оттенки émeraude, - её острейшим, точно игла, каблучком я резко укалываю себя куда-то под самое горло, в межключичную ямку, о!!. Так вонзай же, мой ангел вчерашний... да-да... Из этой туфельки я пил в честь Арланы шампанское, когда она, принцесса, согласилась жить у меня. А вот горнолыжные ботинки фирмы Salomon - и рядом тюбики с мазью для лыж.

Тюбики с мазью...

Тюбики... Когда мне было лет пять, я услышал странный ночной разговор. Мой отец, вернувшийся из деловой поездки, задавал матери один и тот же вопрос - его суть не поддавалась моему осмыслению. Речь шла о каком-то тюбике, содержимое которого во время отцовского отсутствия якобы уменьшилось. И мой отец, похоже, совершенно рехнулся от этой недостачи. А мать уверяла, клялась и божилась, что вовсе ничего в тюбике не уменьшилось. Отец же твердил своё: уменьшилось! уменьшилось! не лги, уменьшилось!

Стоял август. Ещё с весны я чётко подметил, что у моей матери к отцу что-то действительно уменьшилось. Что-то внутри неё самой. Но при чём же здесь тюбик?

Мой отец в течение своей жизни последовательно обменял: обаяние, мускулатуру, шевелюру, зубы, мужскую силу - на учёную степень, на предприятие с колоссальным оборотом, на этот громадный, купленный без всякой рассрочки дом, на загородную виллу с огромным садом и тропической оранжереей, на сбережения для детей. А мамаша просто ускакала к молодому - который ещё и не помышлял об обменах.

Правда, он тоже был далеко не из бедных. Мамаша рванула к нему не так уж и наобум.

Да, она была настоящая сучка.

Густопсовая, беспримесная.

Течка её была сродни канализационной протечке: катастрофа для окружающих.

Ей было тридцать.

Любовнику - двадцать.

А мне было десять.

Когда она, всклоченная, красная и ещё остаточно клокочущая после истерики, собирала наверху свои вещи (это был уже финальный сбор, требовавший от неё особой сосредоточенности), я залез в её замшевую сумочку. До сих пор помню хронический запах этой самочьей сумочки: "Signature". Сумочка лежала в прихожей, на подзеркальнике. Я схватил её так, словно крал дорогостоящего щенка, засунул под свитер - и юркнул в туалет.

В туалете, сев на крышку унитаза, я открыл эту сумочку. Что-то подсказывало мне, что всё страшное, с чем связана катастрофа моей жизни, то есть первопричина катастрофы, находится именно здесь, в этой сумочке. Мамаша с этой сумочкой не расставалась и, когда не приходила ночевать, то есть ночевала где-то, сумочка была при ней.

Трясущимися руками я открыл её маленькое хищное чрево - и... сразу! - увидел там это. Оно, это, представляло собой нечто вроде цилиндрика. Я с ужасом догадался, что это и есть злокозненный тюбик. Почему? Потому что он был похож на любые другие тюбики - с джемом, горчицей, кетчупом, гуталином, зубной пастой. И потому что он не был похож ни на один из них.

Тюбик парализовал мои чувства, ибо я сразу понял, что назначение его связано с чем-то не бытовым, а особым, невыразимо страшным. С чем-то жестоким и неизбежным, бессмысленным, гибельным. А рядом с тюбиком, довершая картину ужаса, лежал, завёрнутый в полиэтиленовый пакет, какой-то и вовсе странный предмет. Он смахивал на шприц... да: на пластмассовый шприц; жуткий - и своим сходством с медицинским шприцем, и одновременно тем, что это был вовсе не шприц... Внутри его прозрачного корпуса виднелись остатки какой-то пасты, похожей на густойуже высохший гной...

Что-то постыдное было в этой парочке явно предназначенных друг другу штуковин... Я чувствовал это отчётливо.

В туалете, несмотря на регулярные эманации ароматических масел, мне вдруг почудилась резкая канализационная вонь. Она-то и привела меня в чувства (да уж! отрезвила!). Обоняние моё обострилось. Я не только обонял фекалии, но словно бы поедал фекалии, кувыркался в фекалиях, задыхался фекалиями... моя глотка, трахея, бронхи, все лёгочные альвеолы были плотно забиты фекалиями┘

Меня вырвало завтраком.

Рвота была с примесью крови.

Я спустил воду.

Меня вырвало снова.

Считается, что отдельно взятые индивиды получают часть знаний путём откровения (revelation). И почему-то считается, что откровение приносит такие знания, которые очищают душу, возвышают разум и всенепременно укрепляют дух.

...Все самые постыдные, самые уродливые, самые гнусные знания о человеке - прежде чем убедиться в них эмпирически - я получил ещё в детстве.

Именно путем откровений.

Странно, что происходило это двадцать пять лет назад - здесь, в этом доме.

Как раз в двух шагах от того места, где стою я сейчас.

Да, начинкой тюбика оказалась какая-то паста. Но предназначенная, как оказалось, вовсе не для того, чтобы "ваши зубы соединили чистоту жемчугов и сверканье бриллиантов" - о нет!

Это была контрацептивная паста.

Еще до наступления ночи я прочёл в Медицинской энциклопедии: такая паста нужна, чтобы трахаться, трахаться, трахаться. Сношаться, спариваться, факаться. (В энциклопедии стояло слово "совокупляться".)

...У него, у этого молодого, были ярко-синие глаза, ярко-зелёный свитер, ярко-чёрные волосы - он был очень похож на самца навозной мухи. Наглый, он как-то особенно мерзко вонял одеколоном. Казалось, от него можно было этим запахом заразиться. Ему, как я узнал уже в своём взрослом состоянии, особенно были по вкусу голодные до новых физиологических впечатлений провинциальные матроны - с их обманно-сомнамбулическими движениями русалок, кругозором садовых улиток и мозговым развитием морских звёзд. Моя мамаша как раз входила в этот - во всех отношениях ограниченный -совокупный контингент.

Смешно сказать: у меня на всю жизнь остался страх перед тюбиками. Мои клиенты, конечно, не знают, что я, рекомендуя им те или иные зубные пасты, незримо корчусь от боли. О, Эдгар, не народился ещё на тебя Фрейд соответствующего ранга!..

...И вот я верчу в руках целых три тюбика. Два из них абсолютно нетронуты, девственны - и напоминают мирную супружескую чету жёлтых, жирных, безволосых гусениц. Третий же, багровый, полностью истощён: он морщинистый, плоский; несколько раз подвернутый снизу, тюбик укорочен на треть. Выбросить, что ли?

Выбрось. Зачем читать надписи на тюбиках, Эдгар? Написано мелко... Summertime... ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла... Summer rain... ла-ла-ла-ла-ла-ла... Massage from heaven... Изливающийся с лазурных небес? Он помогает только в том случае, если гармонично соединить его с напитком Gautier. Опорожним ещё рюмочку... Так что же написано на багровом тюбике?

Почти ничего: "Применять при температурах от 0╟ до ( - )1╟ Цельсия". Мирная надпись. Ноль градусов, ноль информации... Выбрасываем.

А на этих двух, девственных, значится: "Применять при температурах от -5╟ до (-) 15╟ Цельсия". Эти мы оставим. Вдруг Арлана опять захочет поехать туда, где зимой бывает настоящий мороз!

Теперь уже вместе поедем. Обожаю искрящийся снег, заиндевелые ели, крутые спуски... Закрою свой кабинет. Пускай даже вся администрация этого гнусного городишки, в полном составе, извивается в Рождество от зубной боли.

Настоящий мороз... Он сейчас пробирает меня до мозга костей.

...Она каждый день звонила мне - оттуда, из этого австрийского Майрхофена, куда ездила с сестрой и её мужем, агентом по продаже недвижимости... Ах, сосульки! на варежках! как в детстве! Чуть не отморозила себе нос: янтарно, ясно, морозно... И, знаешь, лизнула, на спор, металлический поручень подъёмника... ну да, немного выпила... Осторожно там, Арлана... не сломай себе чего, медвежонок... О'кей... постараюсь... А дети не изводят тебя, Арлана? Какие дети? Ну, я прочел, что этот курорт хорош для детей... для начинающих в целом... Нет-нет, дети - где-то отдельно...

Стоп. Холодно. Очень холодно. В тридцатиградусную жару я чувствую на своём затылке ледяной панцирь. Полностью использована мазь для ноля градусов.

Мазь для нуля градусов полностью использована!

А для минус пятнадцати даже не тронута...

Эдгар, сохраняй выдержку. Возможно, она честно извела всю мазь для минус пятнадцати. И тюбик выбросила там же. В Майрхофене.

Допустим. Но почему же полностью выжат багровый тюбик? Да, вот этот: "Применять при температурах от 0╟ до ( - )1╟ Цельсия"? А что, если... just for fun... посмотреть в подшивке газет карту погоды на горнолыжных курортах Европы... да-да... с 20-го по 29-е декабря 19.. года?

Джой, Джой, кис-кис-кис... Хочешь ещё валерьянки, Джой? Давай хлебнём? Не хочешь?

Я тоже не хочу... Monsieur Gautier, здесь ли вы ещё? Готовы ли снова оказать мне филантропическую услугу?..

Во-о-о-от.

Наконец-то.

Лепнина на потолке пошла хороводом... Уже веселей...

В нашей библиотеке, по периметру, идут полки, расположенные выше остальных: они предназначены для газет. Газеты начал собирать ещё мой отец. Здесь скопились внушительные подшивки "The Times", стопки "The Sunday Times" - и множество разной прочей накипи на бульоне дней, годной назавтра же разве что для recycling - сотни пудов бумаги за целые десятилетия.

Это было что-то вроде нервного тика: отец смертельно боялся их выбрасывать. Возможно, ему казалось, что, когда почва затеется ускользнуть у него из-под ног окончательно, он успеет найти спасительное средство в том или ином газетном разделе. Он так и не понял, до последнего своего мгновения, что почва из-под ног ушла у него давно и безвозвратно - одновременно с женой, разумом и желанием жить. Последнее, что хранило ему верность до самой его смерти, был страх.

Сейчас я подвину лестницу чуть вправо, вон к той полке, и залезу под потолок. (Да уж, recycling! Отец оставил наследство - и вот... и вот ты делаешь малодушную попытку им воспользоваться.) Сейчас полезу на потолок. Есть в этом действии что-то двусмысленное┘ Словно я претендую на лестницу Иакова... Или так: словно я, допившись до белой горячки, вообразил себя мухой┘

О, если бы лесенка исчезла! Но нет: она стоит здесь, прямо передо мной, доставшаяся мне от отца. Ей нет износу; видимо, она переживёт и меня. Хорошо, у меня нет детей, которых пережил бы этот ничтожный предмет!

Лезу к потолку: розовое полупьяное насекомое.

Выше... выше... ещё выше...

Как странно здесь...

Как здесь пыльно...

Какой отчуждённый вид имеет человеческое жилище при взгляде отсюда!

Моё ли оно, там, внизу?

Было ли моим?

Господи, как здесь бесприютно.

К тому же я голый. Голый!

Правда, внизу мне, голому, еще бесприютней.

Оставим за скобками кашель, чиханье и прочие рефлекторные реакции нутра, пытающегося защитить себя от обращённого в пыль прошлого. О, если бы так же рьяно чихать могла и душа! О, если бы она могла так же зверски-азартно кашлять! Если бы могла душа - вот так же, в случае необходимости - очищать альвеолы свои от тяжкого праха памяти - и так же, рефлекторно, вбирать в себя свежий, молодой воздух!

Но - увы. Как говорил отец, рано или поздно наступает минута, когда впереди только прошлое, а будущее - позади.

Итак, если верить газетам: на горнолыжном курорте Майрхофен, Австрия, в период с 20-го по 29-е декабря 19.. года действительно стояла температура в пределах от ( - )10╟ до

( - )12╟ Цельсия. Температура же около ноля градусов Цельсия в означенный период наблюдалась... таковая наблюдалась... лишь в центральной Финляндии.

Ну? И что это значит?..

Не пей, Эдгар. Стоп!

Пустое.

Мозг работает чётко, как стеклорез.

Да, мой мозг - это алмазный стеклорез. Я ни чуточки не пьян!

И этот мозг отстранённо отмечает: забавен пьяный, абсолютно голый джентльмен, который, нацепив очки, с умным видом переключается на сугубо бумажную работу.

Двадцать три часа сорок девять минут.

Ещё смешней: голый, абсолютно голый джентльмен снуёт вверх-вниз по передвижной лестнице.

Стороннему наблюдателю (которым является сам голый джентльмен) сразу становится ясным, что это снование - вид наказания. Не адского, но... "Орля" Мопассана читали? Я читал в подлиннике... Мне кажется - именно я написал эту штуковину...

Летят с полок папки - счета... страховки... контракты... вырезки из газет... Навел порядок, ничего не скажешь... Вот они, счета за телефон... Вот распечатки междугородных разговоров... Никогда в них не заглядывал, просто оплачивал... Лондон, Лондон. Манчестер, вот Норидж, там в последние годы живёт мой приятель по колледжу... Ливерпуль, в связи с рекламой стирального порошка... Эдинбург, там у неё сестра... Снова Норидж... Руки мои дрожат, ходят ходуном, выплясывают, как у паркинсоника с солидным клиническим стажем... Снова Лондон, Лондон, Эдинбург, Ливерпуль... Вот он! Вот! Международный код: 00358... Снова... И здесь... Вот, здесь... Снова... И номер, и номер...

Все тот же?

Да. Тот же.

Так. Где это? Какая страна?

Я бросаюсь к телефонной книге. Потолок ускоряет вращение... Не смотреть вверх... Ускоряет вращение пол... ускоряются стены... полки... И, едва я успеваю прочесть против кода 00358 слово "FINLAND", как отчётливо слышу: во входной двери поворачивается ключ.

 

Глава 7

Финал, каким я его помню

Далее, насколько я помню, речь шла о том, что по телефонному номеру Эдгар вычислил любовника Арланы. Им оказался бельгиец-педофил, скрывавшийся в финском лесу.

Арлана без ума от этого серийного насильника светловолосых, арийского вида, мальчуганов, который в конце концов попадает (не без помощи Эдгара) в законные лапы Интерпола.

Однако эта линия, призванная поддержать аппетит у тех читателей, которые были в свое время зачаты без отрыва от телевизора, - эта линия не является в романе доминантной. Она доминантную линию только имитирует.

И, подобно тому, как за спиной слабовольного, хотя и напыщенного, правителя обычно скрывается серый кардинал, или хитрый визирь, или мудрый иудей, или пронырливый фаворит венценосной супруги - вообще тот или иной кукловод, - так и в этом романе главенствующей, хотя и словно бы закулисной, являлась совсем иная линия.

Эта линия касалась того, что Эдгар понимает: он прожил жизнь не с тем человеком, за которого принимал Арлану. Его любовница, его любовь имеет двойственный облик Арлетты-Аннабел - облик оборотня, одновременно проживающего, как минимум, две жизни.

И Эдгар убивает это существо.

Но делает это по-хитрому. Будучи связанным с медициной, обманутый индивид состряпывает сложносоставной яд, основное действие которого направлено на значительное замедление биохимических реакций, протекающих в тканях тела. В том числе в тканях мёртвого тела.

То есть данный яд снижает скорость как синтеза, так и распада.

Яд замедляет течение самого времени.

Труп Арлетты-Аннабел, доставленный к корифеям судебной медицины, выглядит свежим. Ну, насколько свежим может выглядеть труп. Экспертиза устанавливает, что смерть наступила, самое большее, двенадцать часов назад.

Между тем Арлетта-Аннабел отравлена в рождественскую ночь (о чём знает лишь Эдгар), а на момент обнаружения трупа, когда в дело идут запоздалые пробирки и микроскопы Фемиды, на календаре стоит уже третье января.

Но как поживает он сам, страдалец-дантист? В его распоряжении - алмазное десятидневное алиби: длящийся с Рождества визит к заграничному коллеге.

То есть дельце сходит Эдгару с рук. Одного только я не помню - оканчивает ли он суицидом - или продолжает существовать с чувством честно исполненной мести?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ТАЙНАЯ ЛЕСТНИЦА

Саламандра, или дух огня, живёт в разжиженном тонкоматериальном эфире - невидимом огненном элементе природы. Без участия саламандры не может существовать материальный огонь. Без саламандры не горит даже спичка.

В философских книгах эпохи Ренессанса саламандру называют также "вулканической": это означает, что от неё происходит смешанное существо, именуемое поджигатель, воспламенитель, палей.

 

Глава 1

My Wildest Dream

С того возраста, когда человек, как и всякое животное, осознаёт своё непоправимое одиночество, у меня, тем не менее (а может, именно поэтому), появилась мечта, абсолютно несовместимая с трезвым рассудком. Впрочем, на то она и мечта. И, чем несовместимей вымысел с так называемым здравомыслием, тем он, разумеется, совершенней. Кстати сказать, в ряду ошеломляюще заземлённых желаний, исполнившихся (или не исполнившихся) у людей всемирно известных, - желаний, о которых мне доводилось читать, - моя мечта, возможно, не выглядит такой уж экстравагантной.

К примеру, возьмем актрису, при жизни сведшую с ума три поколения. Она была парвеню из самых низов - и вот, ещё в низах пребывая, буквально грезила наяву, что у нее "когда-нибудь" окажется несметное количество обуви. Эта обувь, аккуратно выстроенная парочками, должна была слиться в одну волшебную линию вдоль длинного-длинного коридора √ во дворце или, на худой конец, в замке.

Она этого достигла. Коридор, кстати сказать, длиной своей даже превзошёл её грезы.

Другой мечтатель - бизнесмен, сын состоятельных родителей, - с младых ногтей был пестуем таким образом, что во время трапезы всенепременно обязан был локтями прижимать к туловищу, с каждой стороны, по увесистому тому древнеримских философов (имел значение именно вес фолиантов, а вовсе не их содержание; просто других книг - той же весовой категории - в палаццо не было). Чтобы приучить наследника держать локти прижатыми к туловищу (во время филигранного препарирования им двух чахлых травинок в центре большой, как искусственный пруд, тарелки), его, в случае неудачи, немедленно били по голове, то есть, коль слышался страшный треск рухнувшего на пол увесистого тома - раздавался ответный треск: тем же увесистым томом родители незамедлительно шарахали по башке своё кровное, только что мирно трапезничавшее дитя. (Знали бы стоики и эпикурейцы, авторы фолианта, об этой узко-утилитарной миссии своих дерзновенных мыслей!) Да-да, родители именно что шарахали по башке свое чадо - по той же самой башке, которой он только что изо всех сил пытался с достоинством вкушать земные яства.

Так вот, этот человек мечтал хоть раз - хоть один-единственный раз! - сожрать миску спагетти руками, а лучше - целое корыто спагетти, стоя на четвереньках, чавкая, давясь, затискивая клубки длинных, капающих соусом червей в самую глотку, влезая по уши в самую гущу их кишения, хрюкая, как свинья, невозбранно рыгая, как носорог, и выпуская кишечные газы, как вполне половозрелый слон. Пишут, что этот наследник миллионов умер, так ничего своего сокровенного и не изведав.

Не решусь утверждать, будто моя мечта была гораздо скромнее грёз, имевшихся у вышеозначенных лиц (т. е. представителей иного социального круга). Почему не решусь? Ну, во-первых, оценка мечтаний зависит, конечно, от того, из какой именно точки на эти мечтания посмотреть. Во-вторых, как мы только что убедились, диапазон воспарений VIPs'ового духа не был, увы и ах, таким уж необозримым. И потому я сознательно не прибавляю, что моя мечта находилась-де "в разумной и трезвой пропорции" (мерзейшие слова) со скромными возможностями инженера, оплачиваемого наравне с дворником.

Нет. Это была просто моя - именно моя мечта. И я не знаю, как конкретно оценить высоту её планки, красоту полета и угол атаки - по шкалам искромётности, безумства, блистательности, сумасбродства, невозможности, возможности и фонтанирующих чудес.

Итак.

Я мечтала, чтобы когда-нибудь - кто-нибудь помимо меня - открыл мою дверь своим собственным ключом.

Но как это можно было бы осуществить? Я уж не говорю о том - кто же именно это мог бы сделать? То есть где бы я нашла человека, кому бы с радостью вручила дубликат своего ключа? И, кроме того, какую же именно дверь этот человек с ключом мог бы, теоретически, открыть?

У меня не было своей двери. Что касается входной, ведшей в коридор коммунальной квартиры, то на ней, снаружи, была прибита табличка с именами квартиросъёмщиков и соответствовавшим каждому квартиросъемщику количеством звонков. Мое имя стояло в этом списке последним. Количество звонков, предназначенных мне, равнялось пяти. Нумерологическое число риска!

Чаще всего до моего числа дело так и не доходило. Звонок. Ой!. Второй. Ой-ёй!! Третий. Ой-ёй-ёй!!! Четвертый. Ой-ёй-ёй-ёй!!!!

Тишина.

Обрыв связи с жизнью.

Когда же кто-либо действительно имел потребность войти именно ко мне, в мою комнату (в моё окололичностное пространство) - чаще всего соседи - за солью-спичками-штопором, то просто стучался. Что естественно.

Однако, говоря, что у меня не было своей двери, я сказала не всю правду.

Комната, в которой я жила, при царском режиме служила, видимо, кухней. Кухарки входили туда через чёрный ход.

О, этот чёрный ход! Я слышала о нём с детсадовского возраста, то есть начиная с тех самых пор, когда мы переехали из пригорода в город, и эти слова пугали меня. А увидела - в младшей школьной поре, когда мальчишки подожгли доски, которыми он, этот чёрный ход, наглухо был заколочен со стороны двора. Как-то, выйдя из подъезда сизым февральским утром (первой в расписании стояла ненавистная физкультура) и уже обречённо волоча синюшный мешок с кедами и "чешками", я с удивлением вдруг увидела сбоку, в закутке стены, чёрный зияющий пролом - особенно чёрный на фоне новорожденной белизны оснеженного за ночь двора.

На уроки я, как можно догадаться, не пошла, а спряталась в соседнем подъезде и там терпеливо (враньё! как раз до ярости нетерпеливо) ждала, когда мальчишкам надоест их - в прямом смысле - открытие. На мое счастье, оно им то ли действительно быстро надоело, то ли они отлучились по каким-то своим надобностям. Я выскочила из своей засады, вошла в пролом и┘ взлетела наверх по странной, как сон, лестнице, явно не предназначенной для людей. То есть эта лестница никоим образом не полагалась безликим взрослым занудам, вполне по заслугам обречённым на мелочную повседневность.

Дверь в нашу комнату со стороны этого странного пространства (я догадалась, что это она, наша дверь) выглядела тоже невыразимо странно. И эта странность даже усиливалась моим знанием о том, что именно за ней, этой дверью, находится с той стороны: ковёр, родительская кровать, письменный стол, шкаф с книгами, аквариум с рыбками┘ ничего особенного┘ наша комната как таковая. Я попала в такую точку - по отношению ко вдоль и поперек известному - я попала в такую точку пространства, в какую даже не предполагала попасть. Результат, мягко говоря, ошарашивал. Он переворачивал представления о мире.

Взирать на эту дверь с другой, никогда прежде не виденной стороны было для меня не меньшим потрясением, чем, думаю, для астрономов узреть обратную сторону Луны. Возможно, даже и большим: слишком неожиданным оказалось открытие, и детский разум не был к нему готов. А кроме того: разве астрономы могут обратную сторону Луны - вот так взять и потрогать? Тогда представим, что на вечно ночную сторону Луны попали живые астронавты┘ Один из них - вы.

Мне повезло попасть в некое Зазеркалье раньше, чем я узнала об одноимённой книге.

Конкретную область его, открытую мной самой, я назвала бы Бихайнд Миррор.

Как же выглядели ландшафты Бихайнд Миррора?

Вот один из них: вид на нашу дверь.

Если описывать другую сторону двери в лживых, то есть бытовых терминах, то она была выкрашена в красно-бурый цвет, местами облуплена, немного закопчена, крест-накрест заколочена грязными досками - и щедро оснащена концентрическими кругами паутины, напоминавшими мишени во столь любезных моему сердцу и глазу теремках-киосках с надписью "Тир".

Да, ещё: в стене между дверью и окном я заметила углубление, в котором пряталась, похожая на цветочный пестик, ручка-дёргалка. Шнур от неё, скорее всего, когда-то шёл внутрь квартиры, к медному колокольчику.

Таковы были результаты моей Первой (обзорной) экспедиции.

Затем я ринулась домой, причём во дворе сильно захромала. (Родители уже ушли на работу; хромоту следовало изобразить для соседей.)

Дверь, ведшая на чёрный ход из нашей комнаты, была, как только что говорилось, занавешена просторным, покрывавшим также и часть стены, старинным ковром - когда-то ярким, зелёной и чёрной масти, сплошь в устрашающе-крупных - розовых и красных - персидских розах; то есть, занавешена дверь была нищим наследством моей матери. К ковру примыкала родительская кровать.

Она-то как бы и загораживала мне дорогу к двери, на Лестницу.

Про существование двери, спрятавшейся (спрятанной?) за ковром, я знала и раньше (закатившийся мяч, прятки, переклейка обоев), но, как ни покажется это странным, не то чтобы не задумывалась, что там такое за ней находится, а просто, не знаю почему, была уверена: там живут такие же скучные (никакие) люди, как мы, с такой же скучной (никакой), как у нас, жизнью. И даже ещё более скучной, чем у нас: оттуда не доносилось ни звука.

Короче говоря, в тот день, шалея от восторга, восторгом пьянея и упиваясь, я обнаружила, что за одной из сторон нашей комнаты существует иное пространство.

Через двадцать пять лет (ненавижу газетное "четверть века") - итак, через двадцать лет пять после того дня, ковёр и кровать, да и всё остальное, что находилось по комнатную сторону двери, естественным порядком перешло ко мне одной.

На эту кровать, привлекаемые, может быть, персидскими розами, время от времени припархивали бабочки, эльфы, жуки-носороги, шмели, осы, навозные жуки - и прочие разнообразно оснащённые крючками и присосками существа, обычно камуфлировавшиеся зачем-то под человека.

Я с ними телесно соединялась, разъединялась; мы вместе смеялись, иногда вместе плакали. (По моим наблюдениям, последние два действия сближают способных на них несопоставимо мощнее, чем тараканьи фрикции-фикции.)

Затем я плакала в этой кровати уже одна. Точнее - в обнимку с подушкой. Не "в подушку" - это как-то узко-утилитарно, всё равно словно "помочиться в унитаз" - нет, я плакала именно вместе с подушкой. Подушка была мне всегда рада, подушка меня понимала, она любила и ласкала меня. Она дарила мне покой. Ну да, да: кожа спины благодарна коже спинки кресла за чувство прохлады.

Оглядывая из "будущего", которое наступило давным-давно, свои владения в прошлом, - владения, под корень экспроприированные ничтожной секундной стрелкой, я вспоминаю одну простецкую женщину (ведьмы на вид просты), которая, смеясь, как-то сказала мне, почти в самом начале моей женской тропинки: лучшая подружка - подушка. Я тогда сразу же с этим согласилась, но смысл поняла узко, вполовину: вот будет у меня парень, а потом парень меня бросит, он уйдёт к другой девушке, а я буду мучиться (по поводу парня), как в аду, и буду плакать - а кому я всё это расскажу? - конечно, подушке. Вот так посетило меня блиц-прозрение (синдром умной Эльзы).

Но прозрение это, как сказано выше, оказалось значительно редуцированным.

Секундная стрелка, с бесстрастием исполнителя китайской пытки, тупо, годами, долбила моё темя, и, в конце концов, пробила в нём необходимую дыру, через которую ко мне, убогой троечнице, вошло наконец знание: в моих слезах не повинны какие-то там парни и девушки, не повинны парубки и дивчины - не повинен рано умерший отец или бросившая меня мать - ни при чём тут человек как таковой.

Беззвучно рыдающая немота. Наречие немоты понятно только подушке. И потому только она оттягивает тупую усталость, поит мозг сказочным молоком, смотрит вместе со мной мои сны - и всё понимает. Одиночество учит сути вещей, ибо суть вещей - тоже┘ это самое.

Что касается связи кровать - дверца (в стене), то она есть, и немалая. Вопрос: какова общая площадь нашей планеты? Вряд ли кто-нибудь ответит так, с кондачка. А я знаю, и не случайно: общая площадь нашей планеты √ 510064700 квадратных километров, то есть 510064700000000 квадратных метров. А какова площадь моей кровати? Помножим 2 метра на 1,4 метра - получим 2,8 квадратных метра. Чувствуете разницу?

Так почему же средоточие боли, отчаяния, страха, имевших место на нашем небесном теле площадью в мириады метров квадратных, приходилось именно на эту кровать? Особенно по ночам? Почему именно на эти 2,8 метра квадратных пришелся эпицентр всех землетрясений мира? Почему данный эпицентр неукоснительно притягивал весь (сходившийся на нём клином) белый свет?

Человек лежит лицом к стене. Его рука гладит ковёр. Гладит - просто так, машинально. Надо же кого-то гладить: на то и рука. Нашарив мягкое, шерстяное, рука, чуть дрожа, гладит ковёр в страшных персидских розах.

За ковром - стена.

В стене - дверь.

За дверью - иное пространство, Бихайнд Миррор.

И вот я уже слышу скрежет в замочной скважине. Да: именно этот звук. Кто-то, своим ключом, отпирает - со стороны иного пространства - мою дверь ко мне.

Глава 2

Подготовка

(запись в дневнике)

"Когда наша жизнь более-менее наладилась (речь идёт уже об осени), когда девочка втянулась в институтское расписание (моя победа) и занялась (правда, на поводу у Герберта) разводом, когда она с удовольствием стала хаживать на сеансы позирования, а потом много, с аппетитом ела, - в один из ноябрьских дней я вдруг отчётливо поняла, какой именно подарок сделаю ей (и себе) в её день рождения.

После того как мне удалось заложить в ломбарде на Владимирской своё золотое кольцо - тоненькое колечко с едва обозначенным бриллиантиком - "единственную фамильную драгоценность" - я, с русской ритуальной бутылкой наперевес, отправилась к дворничихе.

Стоял конец ноября - отвратительное, бесприютное, самое безнадёжное петербургское время. Конец ноября: тяжелейший петербургский недуг в череде его хронических, старчески-неопрятных болезней. Голый, бесснежный конец ноября: экзематозный асфальт, диатезные стены зданий, псориазные монументы, мерзейший наждачный ветер, чередование грязи - то сухой, как иссохшая падаль, то чавкающей, предвещающей окончательный распад - грязи, разъедающей обувь, которую добываешь, конечно же, слезами, потом, униженьем, бесценными часами своей единственной земной жизни. Голый, бесснежный конец ноября: мучительное чередование дней тёмных и дней очень тёмных, чтобы человек осознал наконец, что и в сгущении тьмы нет обозримого для него предела.

...По выходе из страшной, как яма, дворницкой - точнее, норы - даже какой-то тусклой от клоповонявших стен, протухшего жира, кошачьей мочи - я крепко держала в руке Золотой Ключик. Однако, когда в самом грязном углу двора, стараясь не привлечь ничьего внимания, я битый час проковырялась этим ключиком в обитой жестью двери, оказалось, что он не только не Золотой, а и просто не годный, потому что со ржавым замком, врезанным словно ещё в допетровские времена, не совладал бы ни один ключ в мире. Однако это меня не сильно расстроило - данный результат я как раз ожидала, и мой визит в дворницкую имел главной целью не сам ключ, а устную договорённость о моём праве на ключ.Договорённость, подкреплённую некоторым количеством дензнаков, как бы забытых мной на истёртой столовой клеёнке.

Следующим этапом задуманного мной мероприятия явилось отлавливание "левого", не связанного с местным домоуправлением слесаря. Этот кудесник, получив от меня запрашиваемое количество "огнетушителя", закусона, синих и красных купюр, а главное, много-много моего зрительского расположения (моя функция состояла в том, чтобы внимать семейным и внесемейным его сагам, овеянным мощным дыханьем алкоголизма), - этот кудесник врезал даже два замка - и в дворовой двери на чёрный ход, и в моей, комнатной. (Доски я предварительно отодрала сама, пока "моя двоюродная племянница" была на сеансе в особняке барона Штиглица.) По окончании работ этот любимец дионисийских богов оставил мне соответствующие ключи. Вот они-то и оказались золотыми...

Я располагала ещё достаточным временем. День рождения у неё был, как и у меня, в начале февраля, только на пять дней позже - и эта последовательность мне представлялась удачной: будь день рождения сначала у неё, она, получив мои изобретательные подношения, чувствовала бы себя не вполне ловко к наступлению моего хэпппибёздея, потому что в фантазии она тягаться со мной не могла.

Все эти приготовления, проделываемые мной в её отсутствие, доставляли мне несказанное удовольствие - не только по тем же причинам, по каким они доставили бы его любому задумавшему сюрприз, но также и потому, что у меня словно возникло, параллельно со зримой и осязаемой для девочки стороной моего быта, некое тайное существование (в том числе и внешнее, что было и для меня самой в диковину - существование с вовлечением в действие персонажей, о которых девочка ничего не знала). Короче говоря, у меня возникла жизнь, которую словно бы распирало от волшебно набухающих бутонов тайны. Именно такое чувство и составляет начинку суверенного времени, которое во всей полноте проживает отдельный ото всех человек.

А девочка... Девочке предстояло увидеть сияющий результат - и даже не осознать, что перед ней лишь верхушка айсберга...

К моему счастью, на Тайной Лестнице (называть её "чёрной" не поворачивается язык) электрическая проводка оказалась действующей. Это было чудом номер один, ни на что не похожим, хотя и напоминавшим невольно о классическом фильме, где на одичалой территории, в давным-давно обветшалом здании, вдруг, как ни в чем не бывало, звонит телефон. Мне осталось всего ничего - ввинтить лампочки на каждом из этажей. Там же, по разгильдяйству домоуправления, работало отопление, притом вовсю. (Да уж √ "домоуправление"! Что за отъявленная пошлость - давать материалистические объяснения божественно-анонимным дарам┘)

Всякий раз потихоньку (то есть в отсутствие девочки) - отодвинув кровать, нырнув под ковёр, отперев дверь и выйдя наконец на Тайную Лестницу, - я испытывала сладостное чувство вероломства. До срока я вынуждена была скрывать другое пространство, жить там отдельно от девочки - в этом и заключалось моё коварство, хотя мне было премного грустно, что я не могу разделить с ней радость сейчас же. Меня подхлёстывало дикое нетерпение, а торжество - детское, знобящее до костей - росло день ото дня - может быть, потому, что я чувствовала свою безраздельную над этой ситуацией власть".

 

Глава 3

Пролом в белизне:

стиховложение,

или

криптограмма беззвучия

В декабре со мной произошло нечто странное. Я отлично помню тот день, точнее, то утро, потому что как раз выпал первый снег.

Выпавший снег всегда приносит тишину.

Особенно первый.

И не потому только, что новорожденный снежный мех жадно поглощает звуки нового для него мира. А потому что его белизна - белизна сама по себе - в полной мере тождественна тишине. Белизна есть словно бы гарантия тишины, её визуальное воплощение, продолжение, суть.

Девочка ушла в институт, а я, отодвинув кровать, нырнула под ковёр в страшных персидских розах - и...

В это "и" вмещается то, чему я затрудняюсь дать определение. Мне дано немногое: прилежно описать все компоненты данного явления.

┘Я стояла на Тайной Лестнице в одних шлёпанцах и ночной рубашке. Как уже говорилось, там топили. Мне было тепло. Потом я села на подоконник. Сидя на широком, удобном подоконнике, я глядела на простиравшуюся за окном белизну.

Еще не отойдя от своих снов, я словно бы отсутствовала в этом мире. Белая ("никакая") краска как раз соответствовала моему анабиозу - нежная белоснежность пушистых мехов снова погружала меня в сон, баюкала, растворяла. Возможно, белизна, убаюкивая-убивая меня, то есть, постепенно закрашивая контур моей души белым, дарила мне освобождение от мира тел┘

Я испытывала блаженное опьянение этой белизной, которая притом не воспринималась мной как холод, ибо понятие температуры для меня исчезло. Терморецепторы кожных покровов не реагировали ни на что, ибо кожных покровов не было - и не было того, что они призваны покрывать. Мне был сделан общий наркоз белизной - возможно, случилась даже передозировка наркоза. Полагаю так потому, что, спроси меня кто-нибудь в те минуты моё имя - ответа бы не последовало: мне был бы непонятен вопрос.

Мои очертания словно исчезли, моё "я" освободилось от телесного балласта - и эта утрата мной тоже не ощущалась, словно так было всегда: время исчезло.

У моего "я" не осталось никаких чувств, кроме смутной памяти о чём-то прежнем, к чему моя бестелесная сущность, как и ко всему остальному, была равнодушна.

Да: изо всех ощущений моего отсутствовавшего "я" оставалась слабая память о неком неясном, но неукоснительном запрете. Он был наложен на какое-то возвращение и трактовался просто: назад возвращаться нельзя. Что именно было там, "сзади", оставалось непонятным, и это странное мерцание несуществования и запрета длилось до тех пор, пока в мой мозг, которого у меня не было, не вставил сам себя Голос - беззвучный, как белизна, и притом предельно отчётливый:

как сладко во грехе ребёнка зачинать

он бьётся в чреве рыбочеловеком

но в муках нам положено рожать

ещё мучительней в земное одевать

а более всего - в земное отдавать -

пожизненно

аминь

безвылазно

навеки

НО -

властно бьётся плод иной

в живот беременной души

я знаю он живёт он мой

и он зовёт меня: пиши

 

Глава 4

The Renovation

(запись в дневнике)

"Мне не хочется рассказывать про следующее своё деяние, потому что оно не доставило мне (в период воплощения) никакой отрады, а далось кровью. Дело не в том, что я сдала кровь в прямом смысле - я и раньше её сдавала. Нет, дело было не в этом.

На тот момент, о котором речь, глоточки свободы (отгулы) мне понадобились позарез. К Новому году я поняла, что не укладываюсь с Тайной Лестницей в срок. И вот, снова сдав кровь (дело плёвое, а порок сердца мне всегда удавалось скрывать), почувствовав себя даже здоровее, я наконец вплотную подступила к ремонту.

Вот каковы были минимальные нужды мои - и Тайной Лестницы: шпаклёвка, побелка, покраска. Ремонт я никогда в жизни не делала, он был мне во всех смыслах не по плечу - особенно учитывая довольно значительное расхождение между моим старомодным женским ростом и классической высотой потолков в постройках "старого фонда" (в добрые старые времена архитекторы, видимо, сознательно стремились к тому, чтобы упомянутые величины имели как можно больший контраст). Ремонт мне был также и не по средствам, хотя эту неувязку я как раз быстро устранила - заложила в ломбарде неприкосновенный запас: унаследованные мной бабушкины (с отцовской стороны) золотые серёжки, которые как-то умудрились сохраниться в двух войнах (не пошли в обмен) - равно как и в жалких (на кратком отрезке меж войн) попытках бабушки "упрочить жизнеустройство" (не пошли на продажу).

Кроме того, мне необходимо было найти хорошего напарника, но где? Наконец я разыскала двух давнишних своих приятелей - безработного актёра, который до своей незадавшейся лицедейской карьеры был вполне умелым рабочим сцены, - и другого, а именно: индивида весьма смутных занятий, зато неиссякаемых, всегда новых идей, - индивида, жившего идейным сбором бутылок.

Лебедь, рак и щука - я имею в виду басенные, классические, - взявшись за этот ремонт, являли бы собой (в сравнении с нашей бригадой) механизм совершенный - и слаженный, как швейцарские часы. Что может быть нелепей, когда, например, "фальшивый лебедь" (я) искренне порывается побелить потолок и верхнюю часть стен, но сделать это явно не может; "суррогатный рак" (актёр) как раз осуществить это может, причём с легкостью необыкновенной, но не хочет; - а "бутафорская щука" (человек идей) рвется к осуществлению, но только не побелки, а принципиально иной потребности: он страждет "залить за воротник" (чего как раз сделать не может, поскольку выставленным мной условием является первоочередная побелка).

Вообще все это было совсем не смешно, если к тому же принять во внимание сезонные и метеорологические условия, при которых никакие ремонты вменяемыми людьми не проводятся, а также учесть и то, что моя "двоюродная племянница", как назло, стала всё больше оставаться дома ("сессия на носу"); всякий раз, когда я просила её сходить позаниматься в библиотеку, она спрашивала: a с чего это? ты кого-то ждёшь? - и надувалась как мышь на крупу, делаясь такой смешной, что я махала рукой: ладно, в другой раз! успеем! А "в другой раз" мне было не отловить - то горе-лицедея, то блаженного жнеца винно-водочной стеклотары... Нет, честно говоря (опустим детальное описание холода, грязи, усталости, опустим описание моего вранья - девочке, вранья напарников - мне, опустим даже само упоминание отчаянья), всё это было совсем не смешно.

Иногда, по-прежнему тайно, мы умудрялись делать ремонт даже в присутствии девочки. То есть с грехом пополам приспособились производить работы на первом-втором этаже, стараясь свести шум к минимуму, когда она, в чёрных обтягивающих брючках, с библиотечной, затрепанной биографией Макаренко, валялась на кровати, примыкавшей как раз к... вот именно. В этом случае я уходила как бы "по делам", попадая на Тайную Лестницу со стороны двора, где меня уже поджидали мои вечно встрёпанные коллеги - или они приходили позже.

Я не скупилась на так называемое горючее (оно же - огнетушитель). Возникали, кроме того, вполне предвидимые неприятности с соседями по двору, которые, в силу кустарности моей конспирации, кое-чего не могли не заметить. Заручившись договором с дворничихой (договором, который пришлось несколько раз "перезаключать"), я всякий раз излагала бдительным жильцам некую, на мой взгляд, вполне убедительную версию, состоявшую в каком-нибудь якобы профилактическом мероприятии: например, это могла быть превентивная борьба с кровососущими насекомыми, а также с крысами и мышами - разносчиками инфекционных, эпидемических и даже пандемических болезней.

Кстати, что касается моих приятелей, то их склонность к проповедничеству, морализаторству, упоённому резонерству (особенно на этом поприще отличался блаженный жнец винно-водочной стеклотары) - данная их склонность была столь неуёмной, что, как это водится с подобными типажами, они, на моё счастье, почти не задавали вопросов: жители эмпиреев, полностью замкнутые на себе, как известно, не любопытствуют.

Однако же мне не удалось избежать столкновения с представителем домоуправления и даже участковым милиционером (в сопровождении которого он явился), - и это была, пожалуй, самая острая коллизия на протяжении всего моего смертельного номера.

Дело было уже после Нового года: везде посреди грязного снега, а то и посреди раскисшего до залысин асфальта валялись, как рыбьи скелеты, использованные, то есть групповым образом обесчещенные, ёлочки. А я, напротив того, ликовала, подбираясь всё ближе к завершению своего плана.

Тут-то они и пришли.

Острота момента заключалась не в том, что они могли бы всё запретить, отнять ключ, заколотить двери - это по тем временам были дела обратимые, и тарифы на эту обратимость тоже были посильные, даже для меня. Острота заключалась в том (мы находились на площадке второго этажа), что они стали громко вопить. А она была дома. Вопя, они настаивали впереться ко мне домой, чтобы накропать какой-то акт. А она была дома, дома! То есть наверху, прямо за дверью!

Я кое-как вытолкала их во двор (на радость прильнувшим к окнам жильцам: как голодные аквариумные рыбы - они наконец получали свой корм), затем назвала им общенародный код-пароль (о-о-ой, парализованная бабка, о-о-ой, двое дефективных младенцев, о-о-ой, все они больные, о-о-ой, все мочатся под себя); этим кодом-паролем вызвала в пришедших чувство общности со мной; уговорила их не подниматься в квартиру; с жаром приняла альтернативное предложение "пройти в отделение"; ринулась за паспортом.

Влетев в комнату, я успела: вложить в паспорт то, что получила в ломбарде за золотые серёжки (предпоследнюю ценность, считая ковёр), дать на её вопрос - что происходит? - молниеносный ответ: очередь за сапогами; затем я ринулась вниз: умолила милиционера отпустить моих приятелей, умудрилась шутить...

В районном отделении милиции всё прошло даже проще, чем я ожидала. Как писали когда-то в книжках про задушевных работников правоохранительных органов (я это без иронии: они, наверное, существовали, эти работники - так же невозбранно и полноправно, как, скажем, трицератопсы, динозавры, тиранозавры) - короче говоря, как писали в подобных книжках, "мы расстались друзьями". Да вдобавок, на прощание, участковый посулил мне свое заступничество: мощно подмигивая маслянистым оком, нетерпеливо прищелкивая своими мохнатыми, в перстнях, щупальцами и златозубо прицокивая, он взялся пылко зазывать меня к себе в писари - вообще зазывать к себе. Видно, недавнее переселение с горных кряжей Колхиды (где все чувства сильно преувеличены линзой чистого неба) ещё не успело охладить кипятка его сердечных струй. Первое предложение я отклонила легко, сказав, что у меня отвратительный почерк (чистая правда, которую я тут же продемонстрировала), второе также не смогла принять, мотивировав отказ своим отвратительным характером (сущая истина, тут и подтверждение не понадобилось).

Эта самокритическая констатация была, с моей стороны, единственная правда за весь долгий тот день".

 

Глава 5

Параллельно

Ремонт мы закончили, остались мелкие доработки. На Тайной Лестнице пьяняще пахло краской... Я всегда любила запах краски, вкусней которой был только запах чухонского керосина в маленькой ингерманландской лавчонке возле Дома моего детства, у склона Румболовской горы┘

Когда на следующее по окончании работ утро (оно было солнечным, тихим, прозрачным) я нырнула под ковер - и вынырнула с другой стороны, меня больше всего поразили словно бы увеличенные - и без того громадные - стрельчатые окна. Они казались теперь особенно громадными и вдобавок голыми от свежайшей белизны рам.

И я поняла, что в этом пространстве чего-то не хватает... Чего именно?

Не хватало паутины. Не было больше на моей Тайной Лестнице упоительно дряхлых, обвислых лохмотьев - не было красиво задрапированных пологов паутины - жемчужно-серых, пушистых от пыли - похожих на газовые шарфы давно истлевших, а потому непревзойдённых красавиц; не было этих густых паутинных полотнищ, похожих на ласковый плюш детских игрушек и уютный панбархат мебельной обивки - не было этих призрачных, полупрозрачных материй, даривших сладостное ощущение сцены, видения-призраки молью траченных счастливцевых, несчастливцевых, гамлетов, чацких и прочих чайльд-гарольдов - не было этих живописно разодранных флагов и парусов, обогащавших сердце контурами полуистлевшего, но волшебного воздушного корабля. Паутина отсутствовала и на самих окнах - не было этих словно газовых, призрачных занавесок, чуть колеблемых таинственной циркуляцией по-надлестничного воздуха, - не было занавесок, создававших, казалось бы, хрупкую, но вместе с тем такую надежную преграду между мной и ненужным мне внешним миром.

Значит, следовало обживать свой сон заново.

И тогда я повесила занавески. На всех этажах - просто марлевые, накрахмаленные, чуть подкрашенные акварельными красками - blanc-perle, blank-aurore, bleu-glacier - занавески, волшебно колыхавшиеся, напоминавшие паутину. На нашем этаже, вдобавок к ним, я повесила ещё бархатные шторы свежего травяного цвета. А ламбрекены, цвета сосновой коры, я сплела сама.

Сама сделала и разноцветные китайские фонарики - ну, так, как их себе представляла, потому что в магазинах я такого никогда не видывала, но зато видела словно бы бутафорскую иллюминацию в двух фильмах, где имели место калифорнийские свадьбы на конфетно-кондитерских лужайках. Вот я и подумала про лампочки в самодельных бумажных чепцах: наверное, это и есть китайские фонарики.

Так что навертела я тех чепчиков-чепцов, самых разных по цвету и по форме, да вдобавок и лампочки выкрасила им в тон, акварелью, решив сказать девочке (с которой мы вместе читали китайские сказки), что фонарики золотистые - из провинции Цзилинь, а фонарики мягко-голубые - из провинции Шэньси, а вот эти, лиловые, как колокольчики, - из самой провинции Фуцзянь; вот эти, цвета малины со сливками (mauve colour), - конечно, из провинции Гуйджоу, а эти, самые, на мой взгляд, красивые (аквамариновые), - из провинции Юньань.

На антресолях я нашла много своих давно позабытых рисунков - сделанных тушью, акварелью - и даже мысленно похвалила себя за то, что их сохранила: вот и пригодились. Этими рисунками я украсила стены Тайной Лестницы - причём так, что получалась целая (цельная) композиция на тему Сотворения Мира. Я расположила свои цветы и озёра, леса и пруды, и луга, и моря, и рассветы - именно в том единственно верном взаимоотношении, что получалось так: сначала, по замыслу Творца, родились двуполые близнецы Любовь и Красота, а от их сакрального инцеста произошёл Весь Мир.

...В день рождения девочки я вывела её на Тайную Лестницу.

Конечно, я как-то обставила этот сюрприз: ей надлежало отвернуться или выйти. (А может быть, она спала и, когда проснулась, увидела, что ковёр в страшных персидских розах приподнят, то есть увидела дверцу, о которой она не догадывалась, - и мне лишь понадобилось слегка отодвинуть кровать.)

Но┘

Когда я пытаюсь восстановить этот эпизод в деталях, ибо он относится к смехотворно малому числу дорогих мне минут, которые душа будет, видимо, вспоминать на любых орбитах своего потустороннего отдаления, я не могу вспомнить ровным счётом ничего.

Это жестоко! - хочется заорать, хотя я понимаю, что трусливая память именно так себя и оборонила - от перегрузок - наверное, "не совместимых с жизнью". (Но так ли необходимо всё совмещать с "жизнью"?)

Однако финальную часть этого эпизода, я как раз вижу воочию. Исходя именно из содержания этого эпизода, я и делаю вывод о трусливой самообороне памяти.

...Когда я вывела девочку на нашу Тайную Лестницу, она словно бы даже не удивилась. У неё на лице было написано туповатое раздражение и одновременно покорность, какие бывают у ленивого ученика, когда занудливая училка задаёт ему дополнительное упражнение. При этом в глазах у девочки появились словно бы мёртвые линзы. Странные её органы зрения с булавочным, точечным каким-то зрачком были, пожалуй, слепы. (Ну да: а на бельмах у слепого целый мир отображён: дом, лужок, забор, корова┘ клочья неба голубого┘)

За окнами лучезарилось редкое для Питера февральское утро - белоснежное, лазурное, золотое - местами перламутровое - фарфоровое утро звонкого февраля - чистое, как первозданная чистота. Было понятно, что девочка думает о чём-то своем - если, конечно, думает. Она даже не заметила мою экспозицию "Сотворение Мира", которая (как мне казалось) украшала Тайную Лестницу с пятого по третий этаж.

Меня уж начала было пожирать особая тоска, самая страшная, с крупно оскаленными клыками, но тут я приметила то, на что смотрела, конечно, и раньше, но почему-то не особо видела. А сейчас это впечатление поглотило всё остальное.

Дело в том, что картины мои украшали только внутреннюю стену Тайной Лестницы. Наружная же стена её являлась одновременно стеной другой лестницы, в другом доме. В старых петербургских постройках такое иногда бывает, а именно: в наружной (и одновременно смежной) стене ещё сохраняются даже окна - совсем пыльные, или с частично выбитыми стёклами, или зарешёченные на скорую руку, или кое-где даже забитые досками - но такие окна есть. И вот сейчас, здесь, они не были забиты досками и не были зарешёчены, а были только запылёнными (с той, другой стороны, на которую мой ремонт не распространился), смещены по вертикали - и сквозь верхнюю, полукруглую - находившуюся у самых моих ног - часть окна, виднелась жизнь какой-то другой лестницы.

┘Параллельная Лестница: широкая, пологая, площадки её выложены слегка потрескавшейся мозаичной плиткой, пол в холле очень красив: мозаика представляет собой концентрические круги и цветы внутри них, такую же тему повторяет и плафон, где парят в невесомости, хотя и без скафандров, любострастные фавны и полнотелые нимфы, дополнительно пышные от золотых кудрей. И ходит туда-сюда вдоль лестницы трогательно-допотопный лифт, похожий на деревянный двустворчатый шкаф, и шахта лифта оплетена витой проволокой, словно исполинская нога в ажурном чулке. И стоят-чередуются в нишах, будто повинуясь некой мелодии арфы, зеленоватые, словно подводные, нимфы, то есть, скорее, наяды и нереиды - амфитриты, ликориады, навсифои, орифии - и далее, и далее. Иногда раскрываются двери, и подходит к лифту какой-нибудь человек. Если лифт не работает, человек спускается так, пёхом. А другой - поднимается ему навстречу. Иногда они буркнут друг другу что-то, мыкнут - иногда нет. Иногда на широких подоконниках располагаются парочки.

И почему-то там, на Параллельной Лестнице, всегда тихо. То есть звуки время от времени раздаются, но негромкие. И от этого наблюдения за параллельным миром, который зрим для тебя - и для которого сам ты незрим - замирает сердце. И странное содержание у такого сердца - тоска и счастье одновременно.

И вот пока я стояла, занятая жизнью Параллельной Лестницы, девочка исчезла из моего сознания, да и с нашего этажа: я вдруг услышала её голос откуда-то снизу.

┘Она стояла на площадке этажом ниже и восторженно, как мне показалось, глядела на розовый (малина со сливками) китайский фонарик. Ну да - который "из провинции Гуйджоу". Можно я возьму себе это? спросила она. Что именно? не поняла я. Ну, это! - она даже притопнула ногой. Вот, смотри!

В этот фонарик была мной вставлена особая свечка - добротная, толстая, которую мне подарила на "основной работе" шефиня, вернувшись из Чехословакии. Свечка, которую я задумывала зажечь вечером, чтобы выпить там с девочкой шампанского. Можно я возьму эту свечку? прояснила свою капризность именинница. Эта свечка классно подходит для туши. Для чего?.. Для варки ресничной - махровой-махровой - туши. Свечка хорошая, очень жирная. Бери, сказала я.

Мы вернулись в комнату. Дверцу я заперла. Опустила ковер. Придвинула кровать. Ну и всё.

Мы легли на эту кровать сразу после кофе. Не знаю, о чём думала она, поблагодарив меня ещё раз за жирную свечу.

А я думала про Параллельную Лестницу.

Сколько раз на школьном табурете:

Что за горы там? Какие реки?

Хороши ландшафты без туристов?

Не ошиблась, Райнер, - рай - гористый,

Грозовой? Не притязаний вдовьих -

Не один ведь рай, над ним другой ведь

Рай? Террасами? Сужу по Татрам -

Рай не может не амфитеатром

Быть. (А занавес над кем-то спущен...)

Не ошиблась, Райнер, Бог - растущий

Баобаб? Не Золотой Людовик -

Не один ведь Бог? Над ним другой ведь

Бог?

 

Глава 6

Дальнейшее обживание Тайной Лестницы

Итак, новое пространство появилось только у меня одной. У нас появилось не наше общее пространство, как я мечтала, а просто ещё одно.

В итоге я оставила ей комнату, а сама практически поселилась на Тайной Лестнице. ("Я оставила ей комнату" - звучит, конечно, как фраза из бракоразводного процесса с разделом имущества и многоходовыми обменами, но в нашем случае, увы, примерно так и сложилось.)

В нашем доме было пять этажей (хотя на табличке возле входа в подъезд их числилось четыре: здание восстанавливали пленные немцы, они-то и пронумеровали этажи по-европейски).

Мы жили на пятом, последнем.

Таким образом, в моем единоличном владении находилось пять площадок с широкими подоконниками: на каждой по два. Я обжила три верхних этажа. Спускаться ниже, в холод, не составляло смысла, да и окна там были заколочены.

На площадке перед нашей комнатой я поставила раскладушку - с подушкой, матрасом и одеялом. Кроме того, устроила лежанку (плед, подушки) на одном из подоконников. На другом - у меня отлично поместились книги, термос, стаканы, пепельница, несколько акварелей. Рядом с тем подоконником стояла кресло-качалка.

Этажом ниже я разместила лыжи, коньки, старинную прялку, найденную во дворе на Васильевском, а главное, чучело немецкой овчарки Трэвис (alter ego моего умершего друга) и несколько старинных рам, которые могли бы подойти для хороших картин, когда наступит хорошая жизнь.

На третьем этаже я повесила только гамак.

Света я нигде не включала, чтобы не привлекать внимания. Бывала я на Тайной Лестнице в светлое время суток (что, применительно к так называемому "петербургскому типу освещённости", звучит даже комично), - или выходила туда с "пододеяльным" фонариком для чтения.

Весной я продолжала помнить о том, какое странное дело случилось со мной во время ремонта. Я поклянусь чем угодно, что те стихи были мне в голову вложены. И, не отдавая себе в том отчёта, постоянно ждала нового чуда этой всеподчиняющей вложенности.

Но вложенность не возникала.

Случилось иное.

Однажды, уже весной, а именно пятнадцатого апреля (а почему я так точно эту дату запомнила, будет понятно дальше) - снега уже не было - мне вдруг резко, до рези в сердце, захотелось назад, в зиму. Захотелось попасть в такой благостный день, когда царит запах свежевыпавшего снега, дышится легко, жадно, воздух мягкий, сладкий, но, конечно, холодный┘ Несмотря на жадность, приходится откусывать этот воздух небольшими кусочками, как мороженое... даже зубы ломит... а щёки так и горят... и, наверное, горят глаза... или сверкают - не хуже этих искр алмазного льда на Фонтанке... на Фонтанке... на Фонтанке... санки... нет: ранки... одном - дном - вверх дном... гном... нет! - одном, одном...

Получилось вот что, торопливо записанное мизинцем на (к счастью, уже чуть запылённом) стекле:

Бывает день в начале декабря,

когда на белом так черна ограда

чугунная. Иначе говоря,

очнёшься у Измайловского сада.

Прозрачен город куполом и дном.

Вздохнешь поглубже - и затянет ранку.

В одной строке, как в списке наградном,

найдёшь себя, Николу и Фонтанку...

...Ко мне гости пришли!! Слышишь? Гости в прихожей! Уже раздеваются! Ты там? Иди сюда!..

Это прервала меня девочка. Она звала меня из комнаты.

Пришлось возвращаться.

(Прошмыгнула через двор. Ещё не хватало, чтобы какие-то там "гости" увидели дверцу в стене!..)

 

Глава 7

Вторжение

Она сидела за столом с двумя девицами. Они мне сразу же не понравились. Обе. Внешне они составляли контраст (тощая блондинка, толстая брюнетка), так что только моя мгновенно вспыхнувшая (имплицитная, конечно, имплицитная) неприязнь их и уравнивала. Однако мне всё же пришлось - совместно с ними - вымазать себе губы прогорклым кремом, нечаянно выдавленным из морщинистого, похожего на засохший кабачок, эклера, затем основательно облить джинсы портвейном и даже (бр-р-р!) откупорить хозяйственно прихваченный ими штофчик иерусалимской слезы.

Как их звали? Таня-Света-Люся-Зина. Какая разница? Имена я сразу же забыла. Точнее, даже не услышала. Поняла было только, что они, девицы, - сокурсницы девочки. А что отмечаем? Первую субботу месяца. А, понятно, ха-ха-ха. Нет, ха-ха, у Таньки (Светки-Люськи-Зинки) сегодня - "день варенья"! Ну и стипендия. А, понятно. Хэппибёздник, значит. Ну, женишка тебе хорошего. Ой, спасибо!.. Ну всё, всё, тихо. Вздрогнули! Понеслись. Первая - колом. До дна, до дна, до дна, до дна! Недопитую не ставят! Не ставь на стол, говорю! Замуж не выйдешь!

В итоге - каюсь - погубила я свой маленький суккулент под названием "роза пустыни", попавшийся близко к моей руке. Отравила я жалкий клочок его земли, незаметно слив туда, рюмка за рюмкой, источник общедоступного, общеупотребительного, общепонятного "щастья". Когда они почти забыли о моем присутствии, я накинула плащ. Ты куда? - В библиотеку. (Это около полуночи-то.) А, ну хорошо. Не засиживайся там. О'кей. Принеси что-нибудь про любовь!.. Бу сделано.

Выскользнула во двор. Стараясь делать это незаметно, огляделась и - по стеночке, по стеночке - прокралась к двери на Тайную Лестницу. Где-то мне довелось прочесть, будто японцы изобрели невидимость. Я бы сейчас выпила не только того мерзкого портвейна, но и скипидара вперемешку с дустом, лишь бы её, невидимость, обрести. Ведь когда-нибудь - не знаю когда именно, но когда-нибудь, это точно, - я попадусь, а тогда - моя лафа, моя отдушина, моя свобода - закончится. Ну да: всё тайное становится явным; сколь верёвочке ни виться - ну и так далее. Уповаю лишь на то, что конец верёвочке настанет синхронно с концом жизнёночке: тогда не страшно.

...На Тайной Лестнице было сумеречно, хотя световой день уже начал заметно прирастать. Но сейчас, как это водится в Питере, сумрачность образовалась более от непогоды, нежели от времени года и суток.

У меня с собой была хозяйственная тетрадь. Чтобы полезно занять время, я решила просуммировать расходы за месяц.

Я вообще отличаюсь педантизмом. (Думаю, здесь не обошлось без каких-то невыясненных немецко-нидерландских корней. Хотя при чём тут европейские включения? Мои предки, даже совершенно неразбавленной средиземноморской крови, √- предки, с маниакальным терпением ждавшие Мошиаха, проявляли в "суровые времена" - то есть, по сути, всегда - ещё и не такой педантизм, а то бы им не выжить - ни в пустыне, ни на море, ни в горах, ни в гетто - в целом, под чужими небесами.) Короче говоря, чтобы просуммировать расходы за месяц, надо было подсчитать, что мы потратили за сегодня.

И я, было, уже взялась это делать: плотно сомкнула шторы свежего травяного цвета, зажгла маленькую свечу, написала несколько цифр, но...

Ставящих под сомнение идущий ниже пересказ я адресую к биографии Елены Блаватской: когда она была ещё неграмотной девочкой, некая сила однажды заставила её начать описание, которое продолжалось затем ежедневно. Маленькая Лена записывала curriculum vitae какого-то офицера, причём на немецком языке, который даже не знала. (Как потом выяснилось, такой офицер когда-то действительно существовал.) Что-то сходное, очевидно, случилось и со мной... Я сделала запись следующего свойства:

15-е апреля

Хлеб круглый - 14 коп.

Батон - 13 коп.

10 яиц - 90 коп.

2 бутылки кефира - 30 коп.

Собралась уже было внести важную запись "5 кг картошки - 50 коп.", когда шариковая ручка, словно собственной волей, резко рванулась вниз по странице.

До конца моих дней мне не забыть этого дикого ощущения в кисти: импульс движения находился именно в шариковой ручке!

Я попыталась притянуть ручку "на место" - к строке о пяти килограммах картошки, но она рвалась - именно рвалась - в сторону и вниз: на снеговую страничную чистоту. Ручка яростно рвалась с поводка, как завидевшая кошку собака. Рвалась, как кошка, увидевшая своего тонущего котёнка. Как человек, который почуял смертельного врага или смертельную любовь - или что-то ещё смертельно важное.

Мне вдруг показалось, что свечка гаснет. Да, так оно и было! Язычок пламени быстро уменьшался, хотя фитиль оставался в порядке, да и свечка была в самом начале.

На меня обрушилась кромешная тьма.

Я в ужасе отдёрнула одну из штор, едва нашарив её на ощупь, но света это не прибавило. Возможно, небо было плотно обложено тучами, но мне некогда было думать о причинах кромешной тьмы - мне было страшно.

Перестав сжимать что есть сил проклятую ручку (в кисти уже началась судорога), я почувствовала в тот же момент, что она, ручка, перестала рваться в сторону, а взялась проделывать словно бы мелкие-мелкие танцевальные па. Оказалось, надо держать ручку, как обычно, - выплясывать будет она сама.

Да уж! Аттракцион, прямо скажем, не уступал стихам, вложенным в мою голову. Да: он ничуть не уступал стиховложению! Хотя скорость этого танца значительно превосходила скорость написания стихов.

Я полностью утратила свою волю.

Сидя в темноте, заледенев, оцепенев, я оказалась во власти каталепсии.

У меня не было мыслей. Я утратила чувство времени - и даже память о нём. Представление о собственном месте нахождения, о локальном пространстве - бесследно растворилось - в чём-то несопоставимо большем, чему не знаю названия до сих пор. Исчезло и тягостное ощущение своего "я". От всей моей физической сущности остались только руки: правая мелко-мелко дёргалась, словно в марионеточном танце, проходя путь слева направо; затем резко возвращалась влево - чтобы пройти тот же путь - только чуть ниже; к ней иногда присоединялась левая - чтобы перевернуть страницу.

Наконец, меня отпустили. (Отпустило?) Ручка вывалилась из руки. В потемках я её не нашла. (Кстати сказать, не нашла и на следующий день.)

Возникло неоспоримое чувство: меня использовали. (Как сказали бы современные носители языка: проюзали.)

В темноте мне всё же удалось выбраться во двор. Я ощущала себя полностью измотанной, опустошённой - словно после непрерывного каскада любовных соитий. С трудом заперла дверь. Тянуло рухнуть прямо на асфальт. Но домой идти категорически не хотелось.

Я подняла голову и увидела, что в моем окне горит свет. Взглянула на часы: была половина первого.

Прошло всего полчаса!!

В это невозможно было поверить!!

Мне казалось - прошли столетия, эпохи, эоны.

Я поднесла часы к уху.

Они - как всегда отстранённо - тикали.

Тикали себе, не вовлечённые ни во что.

В окне я увидела тени. Ну-ну. Дорогие гостьи были ещё там.

Вдруг хлынул дождь.

Меня совсем не привлекала возможность пережидать дождь в собственном же подъезде. Но при одной лишь мысли столкнуться с теми девицами снова - я мгновенно готова была "изблевать из чрева своего" принесённый ими эклер.

Я двинулась к ближайшей гостинице. Надо было совсем немного пробежать по своей улице и, затем, перейти Лермонтовский проспект. В здании, похожем на гигантскую сигаретную коробку, горели все этажи, было оживлённо, возле входа толкались шоферы, проститутки, вышибалы, туристы.

Наверное, у меня, иногда, все же возникают свойства невидимого человека. Точней, не-человека: невидимки. Это случается в двух противоположных, но одинаково крайних ситуациях: когда я целиком погружена в себя - или когда я целиком себя забываю (как ни странно, эти состояния иногда сливаются).

Так или иначе, пока швейцары злобно дискутировали с девицами какого-то гротескного вида, мне удалось проскользнуть в холл.

Там я плюхнулась в кресло за киоском с сувенирами - так, чтобы быть "видимой" как можно меньше.

Киоск ломился от матрёшек в кокошниках.

Меня душил страх.

Но то был страх другого свойства, нежели там, в потёмках Тайной Лестницы. Иной страх, чем там, в самом начале действа.

Мне было смертельно страшно заглянуть в тетрадь. Я не забывала о ней ни на долю секунды.

А вдобавок эти матрёшки напоминали мне оккупировавших мою комнату гостий. Было между теми и другими неоспоримое филогенетическое родство.

Но вот я раскрыла тетрадь.

И поняла главное.

Мгновенно.

Я сразу же всё поняла.

Тетрадь содержала подробное жизнеописание тех самых девиц.

Ну да: гостий, сокурсниц девочки.

Описание жизней: что было, что есть, что будет.

Я взялась всё это читать...

Читала, читала...

Мне только было непонятно, кто это всё написал.

Глава 8

Женские портреты в интерьере

Портрет первый:

Только-Б-Не-Было-Войны

В школе учится на "хорошо" и "отлично". Выполняет общественную работу. Рукодельничает. Помогает родителям по хозяйству. Не влюбляется. Не враждует. Лето проводит на крыше, выдергивая пинцетом волоски из кожного покрова ног. Загорает.

Пристрастий не имеет. По совету сестры мужа сестры поступает в какой-то вуз. (Сестра мужа сестры его заканчивала.) Учится на "четвёрки", безбурно. Сессии сдает ровно. Не влюбляется. Не враждует. Занимается общественной работой. Шьёт, вяжет, готовит. На субботнике теряет девственность. Продолжает учиться на "хорошо".

Заканчивает институт.

Шьёт два деловых костюма.

Брат жены брата рекомендует ей конкретное конструкторское бюро. (Брат жены брата там работал.)

Трудится ровно, безбурно. Общается с коллегами задушевно. Дорога на службу: две пересадки, восемьдесят три минуты. Восемьдесят три минуты, две пересадки: дорога домой. (Если не заходить за продуктами, одеждой, обувью и хозтоварами.)

Жена брата жены брата знакомит с "хорошим человеком". Приглашение в кино. Сватовство. Свадьба. Активная половая жизнь. В остальном - безбурно.

Рождение первого ребёнка; аборты, аборты.

Второй ребёнок ("Не всё же аборты делать").

Грудница.

Аборты, аборты.

Воспаление придатков.

Лечение.

Третий ребёнок.

Все - девочки.

Муж, после первой же рюмки: "Сына! Наследника!! Мужика в дом!!!"

Четвёртая девочка.

Квартирка-живопырка: одна комната ("кухня - вторая").

Муж, после первой же рюмки: "Погляди-ка, мать! Двадцать лет назад у нас с тобой ничего не было! Кроме одной пары брюк и одной юбки - ни-че-го-шень-ки! А теперь!! А зато теперь - погляди! - у нас - четверо детей!!!"

Обмен информацией на работе. Я - как все... Предохраняюсь, как все... После - как все - сразу в ванную - спринцеваться...

Условия бытования. В единственной комнате - шесть спальных мест: двуспальная диван-кровать и две детские кровати (обе двухъярусные). А также: пианино, гладильная доска, швейная машинка на столике, большой стол посередине, большой телевизор (маленький телевизор - на кухне), сервант, шифоньер, две кастрированных кошки.

Регулярно наезжают родственники из провинции. Тогда супруги спят на полу в кухне. Родичи размещаются на их диван-кровати, а также на полу в комнате, на полу в коридоре, на полу в однометровой прихожей, на полу в ванной, непосредственно в ванне, на антресолях. Многочисленные чемоданы, узлы, баулы, банки с вареньем, соленьем, моченьем, квашеньем; кряхтенье, храпенье, сопенье, запахи тел.

Критерии счастья:

1. Некоторым - ещё хуже. (Жена брата жены брата жены брата жены брата рассказывала, что там, у одних соседей, родился ребёнок без рук. А мы-то?!)

2. Война - это хуже всего. (На войне много людей погибало. А в блокаду люди даже ели людей. А ещё люди попадали в концлагерь - к немцам. И там их немцы пытали. А мы-то?!)

Медитационные мантры:

меня любит мой муж

он ленивый

он старый

днём он дремлет на кухне - напротив ТВ

вечером он спит на кухне - напротив ТВ

меня любит мой муж

оммм

меня любит мой муж

он никогда не встречает меня ночью

он ничего не делает по дому

он вообще ничего не умеет

с ним скучно-прескучно

меня любит мой муж

оммм

меня любит мой муж

он зарабатывает смешные суммы

он не воспитывает детей

он никогда не приглашает меня в кино

зато он трахает меня и называет мамочкой

меня любит мой муж

оммм

меня любит мой муж

и я тоже люблю его

дети вырастут и упорхнут

на пенсии я стану никому не нужна

а мужу я буду подавать горшок грелку кефир

меня любит мой муж

оммм

меня любит мой муж

и всё остальное не важно

ведь он любит меня

он говорит что любит меня

значит он действительно любит меня

меня любит мой муж

оммм

Мнения. Девочкам надо заниматься музыкой, чтобы им потом было легче выходить замуж. Это кино про педиков, я смотреть не буду. А вот у нас на работе одна знакомая соседки сотрудницы сказала, что... А вот у брата на работе соседка одной знакомой сотрудницы сказала, что... А вот у сестры на работе сотрудница соседки одной знакомой сказала, что...

Перемена участи. Работает двадцать лет на одном месте. Работает двадцать лет на другой. На ту, другую, уходит вслед за начальницей. Без прежней начальницы на прежней работе страшно. Лучше на новой работе, да зато с прежней начальницей. Работает не по специальности. Какая там специальность?! И: какая разница? На первой работе тоже не по специальности работала. Надо семью кормить. Муж есть муж. Семья есть семья. Дети есть дети. Да и какая именно была специальность?.. Для женщины это не главное.

Что составляет отраду.

1. "Жизненные" телесериалы (любовь).

2. Заначка на похороны.

Перспективные планы: "Вот мы вырастим с мужем детей, тогда будем жить духовной жизнью: читать художественную литературу, ходить в кинотеатры, изучать иностранные языки, посещать выставки, музеи, театры и концертные залы".

Проявления всечеловеческой озабоченности: "А вот по телику показывали: в Швеции, что ли, два гомика женатых хотят взять на воспитание ребёнка. Я даже не могла спать!! Как же так?! Ведь ребёнок тоже гомиком вырастет!!"

Интересы. Дом, семья, загородный участок, дом, семья, загородный участок, дом, семья, загородный участок. Жёны братьев, братья жён, дети тех и других, мужья и жёны тех и других детей, дети тех и других.

События. Язва желудка у мужа, пневмония у старшей дочери. Сломанная нога у двоюродного брата. Экзема у дяди с материнской стороны. У одной знакомой сотрудницы соседки жены брата жены брата жены брата - грыжа.

Кошки.

Болеет "по-женски".

Внуки.

Правнуки.

Заключение заезжего этнографа:

"Физическая, то есть единственно реализуемая, жизнь этого репрезентативного и вместе с тем раритетного родового клана, зиждется на мифологической неприхотливости жён и животном их же терпении. Их, то есть жён, отличает также эксклюзивная простота в эксплуатации, всеядность, легендарная непритязательность, воловья выносливость - и воистину спасительная для них (вошедшая во множество пословиц) пуленепробиваемая тупость, которая в этих краях, по причинам сугубо энигматического характера, классифицируется неизменно как mudrost'.

На этом доблестном фоне мужская часть рода свои функции тоже не посрамляет, а именно: мужчины там заняты прожектерством. Они водевильно-грозны, глупы, трусливы, нечистоплотны. Они болтливы. Они ленивы и нелюбопытны.

Братья, мужья, зятья, братья мужей, зятья братьев - плывут широкой, чуть кособокой армадой сквозь зеленоватые, словно дно сказочного пруда, плантации дачного крыжовника. Они плывут, слепо шаря в пространстве вытянутыми перед собой руками, - из года в год, из года в год, из года в год. Они не меняются: ну, разве что прибавляются очки, плеши, хвори и животы. А в целом - нет, не меняются. Мертворождённые живут вечно".

Портрет второй:

Пустите Светку в Хамсехуен!

Она рождается, допустим, в Калининграде. То есть, по-местному, в Кёниге. После школы отчаянно пытается зацепиться за Питер.

Институт. Любой, где полегче. Поступает. На первом же семестре - полный облом. Возвращается к мамаше.

Допустим, она такая длинная и нескладная, как Юрий Никулин. Сутулится. Руки - длиннее обычного, что, словно в пику бунинскому канону, красавицей её вовсе не делает. Но, стоит ей насандалиться шведским мэйкапом, сразу выскакивают и наглые, размером в кулак, ярко-синие очи, и кобылья удаль, и сучья похоть; вслед за тем непременно проявляет себя мужичья хватка в вопросах выпивона и драки.

Город К. абсолютно гиблый - по той простой причине, что оказался, допустим, захвачен общностью людей, не отличившейся на исторической арене тяготением к форме.Общностью, в равной степени не отличившейся способностью созидать и сохранять инвентарь мира. Грабить - это да, это пожалуйста. Грабь своих, чтоб чужие боялись.

Но созидать, сохранять... Здесь захватническая общность людей проявила, скажем так, свою узкую специализацию. Шлакоблочные и панельные коробки, из которых торчит ржавая арматура, - вот и вся архитектура. Человечьи ошмётки на лавочках возле подъездов... Где и лавочек нет, там, среди луж, поставлены на попа пластмассовые ящики из-под пива. Развороченные дороги - то ли в ремонте, то ли просят ремонта, то ли таковы они после неудачного ремонта, то ли триумфальный артобстрел под командованием маршала Василевского завершился только вчера. (Не позавчера, а именно так: вчера.) И грязь какая-то эксклюзивная: будь на вас хоть фирменная итальянская обувь, которой, считается, износу нет, тут она тлеет, вянет и расползается по швам. (А что уж тогда говорить про хрупкие альвеолы наших легких? про утончённые √ и вдобавок истонченные - нефрончики почек? про нежную паренхиму печени? Охохонюшки...)

Стоит город в плотном окружении сатанинских соблазнов: что с западу Польша, что с востоку Литва, что с северу - рассудительные скандинавы - на расстоянии яхтенной прогулки через море. Всё вместе - словно модернизированные танталовы пытки: видит око, да зуб неймет. Только руку к человеческой жизни протянешь, а тебя - йэблысь! - по сусалам: где загранпаспорт? где виза? Плюс таможенные хитрожопости - врагу не пожелаешь. И главное: где бабло на всё на это поднадыбать?

Короче, полный анклав!

И вот, допустим, возникает он - наивный такой бельгийский недоносок: "Я изучай история Вторая мировой война, и я хотеть видел некоторый вещь мой приватным глазу".

Понятно.

Мать в среду говорит: "Так, Света, слушай сюда. Я ухожу к Таньке на три дня. Если ты этого опи┘дола бельгийского мне к пятнице не окрутишь, а у него билет на субботу, я об твою бл┘дскую задницу, кобыла ты задроченная, все колья из ограды обломаю". Света: "Ну чё ты, ма?" Мать: "Я ничё". Света: "Ну и чё тада?" Мать: "А ничё!.."

На том и приходят к обоюдному консенсусу.

Ну, допустим, она его окручивает. Полный ништяк. Да он ещё и девственником оказывается - ну, просто йобом токнутый!

И вот, допустим, живут они уже в Бельгии. У Светки специальность мировецкая - повар. Работает в ресторанчике города Хамсехуен. В смысле: Хамсехувен (Hamsehoeven). Вообще-то прикольно! Но и безмазно как-то. Ехала ведь в такую сахерную-пресахерную, блин, Хуемполбию, типа Франции, а попала на зажопкины выселки. Ни выпить те по-людски, ни пойэпстись по-чёрному, ни глаз кому на жопу натянуть. Анекдот, допустим, траванешь - не отсасывают. Так чё там на работе-то париться, если дружбанов нет? Не покури, не посиди, не поп┘зди. Чё она там, Светка, на работе забыла? Хотела бы, ясный пень, х┘йки попинать - но это Светке муженёк её прип┘зднутый обосрётся - не даст. Тощища! Сроду Светка не прикидывала, что попадет уж в такое-то йэбанаццтво! Хамсехуен, бл┘дь, а? Хамсехуен!..

А девки, дуры кёнигские, все иззавидовались прям. А чему, допустим, завидовать? Этому м┘даку завтрак ровно в семь тридцать, обедать, бите-дритте, ровно в шесть, а ляжет в койку - и вот пошёл себе конойобицца. Слёзы, а не е┘ля┘

И прип┘здь у него, блин, неху...вая завелась: пошел русский язык к бабцу какому-то учить-суходрочить. А если подружки со мной по телефону трендят, оно нам надо - чтоб он наш базар понимал?! И потом: может, это найопка одна насчёт русского языка. Может, они минут десять чёй-то в тетрадке карябают, а потом - та-та, ла-ла. Самый бл┘доход начинается.

В Европу-то мы ездили - да вот в Италию эту долбаную, в отпуск. Так кой же мне хер в этой Флоренции, если там пиво на улице из бутылки не выпить? А из банки - и не мечтай. Вот и ходишь целый день, как эта.

А домой с отпуска вернулись, он и давай косойобицца: чёй-то ты, Света, грит, пятый год здесь живёшь, а по-нашему спрекаешь совсем плохо? Я: так ты ж, козёл, сам на русские уроки по средам уйобываешь, зачем нам в доме два языка? Будем по-русски общаться, понял? У меня работы - конь не еб┘лся - что в ресторане, что дома, так что ты, май лав, засунь-ка свой фламандский язык себе в жопу.

Через какое-то время она спрашивает молодую элегантную женщину - в кафе, при большом стечении любопытствующей публики:

- Ну? Как те мой хрен моржовый? Как учится-мучится? Замудохал, небось?

Элегантная женщина - и есть та самая учителка русского языка - легко догадаться...

- Учится ваш муж хорошо... - мямлит она в совершенной растерянности.

Но Светка, бывлёвывая колбасно-сосисичные дымовые кольца, вперяется своей синей двустволкой точнёхонько ей в переносицу. Почуяв эту странную тишину, замолкает и смотрит на учителку - прямо в упор - возбуждённо гудевшая прежде компашка┘

- И ещё... - Начинает выкарабкиваться учительница, не зная, какое слово будет следующим. - И ещё...

И тут её осеняет блистательная мысль: сейчас она сделает жене своего ученика нечто очень приятное - и притом скажет ей абсолютную правду!

- Знаете, я заметила: у него... √ компания, "обратясь в слух", разевает пасти. - У вашего мужа э-э-э-э... очень красивые руки... Кисти, я имею в виду... Очень благородной, редкой формы. Словно мраморные... Такие дли-и-инные-дли-и-инные пальцы, такие ро-о-овные, аристократические┘

Светка взрывается хохотом-рыготаньем, показывая три крупных золотых зуба. Учителка завернула слишком закомуристую тираду. К тому же, дли-и-и-инную. Светка победно оглядывает застольное собрание, куда входит директор языковых курсов (фламандского языка), два доцента университета, представитель департамента культуры от местной мэрии, а также несметное число русскоязычных (женских и мужских) жён бельгийских мужей и, значительно меньше, русскоязычных (мужских и женских) мужей бельгийских жён.

Светка медленно обводит ярко-синим взглядом всю эту компанию и, безо всякого микрофона, зычно и хрипло, как джазовая певица Лил Дарлинг, выносит вердикт:

- Ха!.. Естессссно!.. Так он же, кроме собственного х...я, блин... - Она возмущённо оглядывается, словно ища поддержки международного пролетариата. - Он же тяжелей-то собственного х...я - ма-а-амочка моя дорогая! - сроду в руках ничего не держал!!!

Получившие (в незаслуженное наследство) язык Пушкина и Тургенева мгновенно обращаются за тем столом - на всякий случай - в глухонемых герасимов. Представитель мэрии просит учителку перевести. Она отвечает, что вряд ли сможет передать всю гамму┘ всё богатство смысловых оттенков... Но тут √ видимо, вдохновившись лингвистическим интересом высокопоставленного лица (и к великому облегчению для учителки), - перевести "энигматическую русскую фразу" вызывается изрядное количество спонтанных толмачей.

 

Глава 9

Деформирующий эффект Камержицкого

В половине первого ночи я возвращаюсь домой с пошлейшего сабантуйчика. У них (именно у них, не у меня), в конструкторском бюро, весь так называемый рабочий день делится на следующие периоды: 1. до перекура, 2. перекур, 3. после перекура (последний плавно переходит в период до перекура и смыкается с ним). Таких законченных циклов в течение рабочего дня у них - пять-шесть. Центральное звено этого цикла тоже является трёхчастным: 1. до обеда, 2. обед, 3. после обеда. На периоды делится и год трудового стажа, а именно: 1.перед праздниками, 2. праздники, 3. после праздников (последний плавно переходит в период перед праздниками и смыкается с ним)Таких циклов в году у них тоже пять-шесть. Как это гармонично!

И вот я, имея мечтой и единственной целью кровать, тащу своё тело к дому в полпервого ночи. После их пошлейшего коллегиального сабантуйчика. Прибыв на метро "Техноложка" последним поездом. Разумеется, предупредив о позднем возвращении девочку.

Перехожу Измайловский проспект, едва не угодив в разверстый канализационный люк.

На другой стороне проспекта некоторое время прихожу в себя. Двигаюсь дальше.

Миную Якобштадтский переулок.

Скоро будет двенадцатый тополь.

Скоро будет двенадцатый...

Скоро будет...

Десятый...

Одиннадцатый...

Двенадцатый.

Вместо окна - могила.

Смрад трупного разложения. Где? Везде.

Но, может, девочка уже спит?

Конечно, нет.

Почему?

Да потому что моя интуиция на порядок сильней, чем уловки шкодливого разума. Который, кстати сказать, знает, что не в привычках этой девочки ложиться раньше трёх.

Мне подменили планету. Сейчас гравитация в сотни раз превышает земную. Ногой - не пошевелить. Переход от двенадцатого до шестнадцатого тополя растягивается на эоны.

Поворот во двор.

На ногах - тонны.

К своему жилищу взбираюсь на четвереньках. Хотя┘ На данном (лестничном) отрезке времени и пространства шкодливый разум всё-таки исхитряется чуточку притупить честный, прямолинейный скальпель интуиции. То есть возникает надежда.

Ну не всё же, ёлки-палки, подчиняется законам "житейской мудрости"! Ну не всё же! Каким законам? Ну, таким: та не кума, что под кумом не была; не подмажешь - не поедешь; не поваляешь - не поешь; муж любит жену здоровую, а сестру богатую; сука не захочет, кобель не вскочит; любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда; все бабы - дуры, все мужики - сволочи; все бабы - суки, все кобели - м...даки; выбил себе место в автобусе - забил на тех, кто висит на подножке; всё, что ни делается, - к лучшему. Ну не всё же, не всё подчиняется этим законам!

Да нет: всё. Тотально. Всё подчиняется именно этим законам - только этим законам всё и подчиняется! - если её башмачков под моей вешалкой нет.

А их там нет.

Что видим в комнате?

Ничего подозрительного.

"Все личные вещи на месте, - как написали бы в протоколе. - Следов ограбления, насилия и самообороны не обнаружено".

В протоколе? У меня же есть знакомство: участковый! Ну да: спустившийся в наши болота с далёких колхидских вершин. Почти кореш. Ага, тот еще фройнд. Позвони-ка этому фрукту сейчас, в начале второго ночи... Причинённое ему беспокойство он сразу же ринется компенсировать переходом в иную, как бы это сказать, более глубокую фазу отношений. То-то соседи порадуются! То-то они насладятся характерными звуками "насилия и самообороны"! (А возможно, и "победы".) Даже не пожалеют - ради такого-то уж сладостного саундтрека - нарушить свой алкогольный сон. Нам польза есть от бабы бестолковой! Ведь к ней гуляет Гиви-участковый!

Представить златозубого участкового здесь, в моей комнате? Участкового, с его тяжким, как зоопарковые экскременты, смрадом? С какой-то отдельной, слезоточивой вонью его не по-мужски маленьких стоп?

Надо позвонить этой, как её... Светке! Ну да. (Если верить моему странному манускрипту, она должна быть пока в Питере: пока "зацепилась" - мужем ли, взяткой... Хамсехуен будет у неё потом, потом...)

И я звоню. Стоя босиком в коммунальном коридоре.

На том конце провода снимают трубку.

Никто не отвечает, но я различаю звуки - то ли любви, то ли убийства. Глухая возня, кряхтение, сопение, собачий лай, женский заполошный визг: "Я ж те, мудила, сказала - из зелёной кастрюльки брать, не из синей!!.."

Света, здравствуйте! Извините, ради бога, что так поздно... У меня только один вопрос. Может, вы знаете, где...

- Она у Скунса...

- У кого-кого? Простите...

- Ну, у Скунса. У этого муд┘звона! Ха! У Камержицкого, зуб даю!

- А кто это - Камержицкий?

- Кто-кто! Конь в пальто. Доцент с кафедры марксистско-ленинской философии.

- А она ему, что ли, зачёт сдаёт?

Молчание.

- Может, она сдаёт ему зачёт?

- Зачёт?! Ой, нет, я сейчас обоссусь... Ну да: зачёт! Ха-ха-ха: зачёт! (В сторону) Боб, слышь?! (Снова мне.) Клёвая ты чувиха! Даже разводить тебя не надо. Отсасываешь на счет "раз". У-у-умная, блин!

- Ну, может, он её по философии просто немного... подтягивает...

- Угу... подтягивает. (В сторону, доверительно.) Боб! Слышь, Камержицкий - ой, не могу! - эту мочалку "немного подтягивает"... (Снова мне.) Нет, девушка, натягивает он её, судя по всему, много, грамотно - и очень конкретно. Ха-ха-ха!!! Подтягивает!.. Натягивает, пялит он её - по самой по полной!

- Послушайте, Таня, то есть Света, мне только надо убедиться, что она именно там. Живая!

- Да там эта бл┘дь, там. Где же ей еще быть-то?

- Светлана! Пожалуйста! Следите за языком!

- Чё п┘здишь-то?!

- Полвторого ночи! Метро закрыто! Я с ума сойду!

- А чё с ума-то сходить?

- То есть... как это?..

- Я говорю: отпустит... (Чиркает спичкой. Продолжает сквозь зубы, в нос.) Он её, кстати... (Затягивается, мощно выпускает дым.) Он её, кстати, на хату не заманивал. Она сама, блин, сучонка обконченная...

- Да почему вы знаете, что она там?!

- Да потому что у него жена, эта, как её, узбечка, поехала в отпуск к своим узбекским маман-папан - кюшат слядкий-преслядкий урук. (Мужской голос: "Какой урюк? Март на дворе!" Света, в сторону: "А у них, блин, там уже плюс двадцать четыре! У них ваще свои парники! У, кулачье черножопое! Ненавижу!..")

Мне уже давно пора попросить телефон этого Камержицкого. Я понимаю, что сейчас, из-за подскока алкалоидных соединений в Светиной крови, момент самый к тому подходящий: душа её предельно открыта для искренних и чистосердечных признаний.

- И что из того?.. (Продолжаю как бы "узбекскую тему".)

- Так раньше они днём трахались, а теперь, что характерно, она может у него и пооставаться... И не надо ночью с голой п┘здой к метро трюхать!..

Пауза.

- Не знаешь, что ли? (Прикуривает новую сигарету.)

- Что? Кого?

- Да Скунса. От вас же к нему через день ходят.

- От нас?!! От кого?! Кто ходит?!!

- Ну, от вас: он же... это... соседского вашего пацана в универ готовит... Бабло-то взял, сука, вперед, сам же хвастался... А насчет "готовит"... ой, мама дорогая... он его приготовит, да... ха-ха-ха!... он его приготовит...

- Так это репетитор Александра?..

- Ну!!! Дошло!.. А не пора ли мне баинькать?..

- Да откуда вы-то всё знаете?

- Откуда я всё знаю? (Смех.) Откуда я всё знаю┘ (Смех, стремительно переходящий в кашель, в плач, в истерику.) Откуда я, я, я всё знаю?! (Отчаянный собачий лай. Сквозь него - мужской рык: "Да, откуда ты-то, с-с-сука, всё знаешь?!" Звуки борьбы. Нечленораздельные восклицания, тупые удары, визг, звук рухнувшего тела.)

Короткие гудки.

И вот я уже стучусь к своим дорогим соседям. Сначала делаю это культурно: кулаками. (Разговор они, конечно, слышали. Но, если б хотели его пресечь, выскочили бы, выпрыгнули бы... разлетелись бы мои клочки по закоулочкам... Значит - слушали "с позитивным настроем", ловили свой кайф.)

- Ты чё, очумела? (Александр, который готовится в университет.)

- Телефон дайте.

- Какой те, бл┘дь, телефон? (Папаша.)

- Щас милицию вызовем!! (Мамаша.)

- Номер телефона.

- Кого те надо? (Александр.)

- Твоего репетитора. Камержицкого.

- Игоря Викентьича? (Александр, дурашливо.)

- Ты что, бл┘дь, тоже учиться надумала?! Прямо здесь, щас?! (Папаша.)

Два часа ночи! Совести нет!!! (Мамаша.)

- Не знаю я никакого Камержицкого. (Александр.)

- Сводники! Сволочи!

- Кто это - сводники? Щас ты тут... (Папаша и сын.)

- Вы-ы-ы-ы, вы-ы-ы, вы-ы-ы!!!... (Ботинком - с размаху - в дверь.) Сволочьё-о-о-о!!!!

...А мы сейчас сделаем ина-а-аче. А мы сейчас сде-е-елаем. А мы сделаем ина-а-аче. Совсем ина-а-аче. А мы сейчас сде-е-елаем. А мы сейчас сделаем совсем ина-а-аче.

Телефонная кабина. Снаружи похожая на гроб, вздыбленный сугубо апокалиптически - или поставленный на попа в акте "циничного вандализма". Зато внутри кабина более благообразна: напоминает собачью будку и деревенский сортир одновременно.

Набираю номер своего "неосновного" рабочего. Хоть бы она была не пьяная! Хоть бы она была не пьяная, хоть бы...

- Василиса Петровна, здравствуйте! это говорит...

- Бушь звонить, выййэбу.

Тон спокойный, ровный. Я бы сказала, деловой. Интонация человека, принявшего взвешенное, целесообразное решение.

Короткие гудки.

Автомат выхаркивает монетку. Повезло. Снова набираю цифры.

- Василиса Пе...

- Выййэбу-у-у! П'шли все н'х'й!!!

Монетка снова выплюнута! Везёт же мне! У кого другого бы она бы исчезла бесследно. Так. Для внедрения какой-либо информации в антропоморфный череп Василисы Петровны необходима тактика внезапной атаки.

- "Столичная"!!!! У меня "Столичная"!!!

- А?.. Кому?

- Сменщица звониииит! Слышите, аааа?!!! Смееееенщица! Ваша сменщицаааа!!!

- Чё орешь? (Миролюбиво.) "Столичная"? Ихде?

Я (спокойно):

С собой. Только вы сначала посмотрите в телефонную книгу, и я принесу. Я принесу! Камержицкий такой √ ну, есть такой Камержицкий, он деньги у меня занимал а у мамы приступ сердечный а в дежурной аптеке лекарство дорогое и где взять деньги а мама уже синяя а деньги у этого он одолжил месяц назад а "скорая" уколы не делает у них этого лекарства нет а в аптеке тоже не было но мне нашли: я им туалетную бумагу достала лекарство теперь есть а теперь денег нет а деньги у Камержицкого а мама уже синяя а "скорая" ждать не будет а другую "скорую" не дождёшься и не дозвонишься до них даже а деньги у Камержицкого а в аптеке дежурной ждать не будут уснут а мама тоже ждать не может а "скорая" тоже ждать не будет а деньги у Камержицкого┘

...Ка... мер... Не "и", а "е"! Мер! "Е", "е". Ага! Жиц... кий... И. Вэ. Игорь Викеньтьевич...

- Кого, девушка, ищем?

- Камержицкого. Игоря Викеньтевича.

- Рост.

- Что?..

- Какого роста, грю, мужчина?

- Ой, не знаю...

- Рост не знаем?.. Совсем не знаем?.. Плохо. Встречаемся с мужчиной, а роста не знаем. Так. А возраст знаем? Примерный?

- Ну... Молодой... не старый ещё...

Грохот трубки о твёрдое покрытие. Грузные удаляющиеся шаги. Кашель. Скрип, скрежет.

Пауза.

Шаги приближаются.

- Есть тут один, примерно так на тридцатник. Он у вас блондин, брюнет?

- Ой, простите, пожалуйста... Это коммунальная квартира?

Злорадно-зловещий хмык. Затем:

- Ты думай, тёлка, чё говоришьКоммунальная квартира! Сюда люди часами звонят!! часами!! Дозвониться не могут!! Весь город, понимаешь, с ума сходит!! Очереди!! Очереди, я не знаю какие, а эта!! (Отчетливо, сухо, корректно.) Ты звонишь, бл┘дь, в морг Ленинского района.

 

Глава 10

Некоторые аспекты бытовой эктопаразитологии

От него, Камержицкого, она более-менее регулярно приносила три подарка. Да: три таких милых фольклорных гостинчика.

Ну, про один скажу сразу: то были слёзки. Такие жемчужные девичьи слёзки. Как реакция, судя по всему, на драматические отношения с его, Камержицкого, девичьей игрушкой.Хотя, по чести говоря, какие уж там жемчужные росинки. То было схождение лавин: слёз вперемешку с соплями - конечно, ночью, то есть с полуночи - и этак до пяти утра, а мне в полседьмого на работу (на "основную", имею в виду). И вот они льются и льются - грязевые потоки самодельной туши - на подаренные мной ночные батистовые рубашечки с кружевами, на регулярно стираемые мной наволочки, на упрямо проглаживаемые мной пододеяльники, на простыни (крахмаля и подсинивая которые я говорила ей: будешь спать у меня, как королева).

Итак, текут каскадами грязевые потоки туши - и всё это, конечно, озвучивается мощнейшим по уровню децибелов дебильным воем, а я пытаюсь уснуть - это уже после "неосновной" работы, где по-прежнему отрабатываю её аборт. А может, она нагуляла нам нового эмбриончика? Долго ли умеючи?

А девочка всаживала и всаживала мне в мозги этого урода- Камержицкого - по-видимому, наслаждаясь главной для меня пыткой: невозможностью помочь.

Ну какая, боже мой, здесь могла быть помощь? Не ходи к Камержицкому? Не бегай за Камержицким? Не трахайся с Камержицким? Найди себе мужчину лучше его, благородней, чище (во всех отношениях)? Найди себе принца ("прынца"), который будет... Или же просто, вот так, по-зощенковски: раскинуть руки в проёме дверей - не пущуууу!!!

Ну-ну.

Попробуйте-ка "не пустить" двадцатилетнюю деваху, кобылёху, сучару, у которой течка и гон.

И вот, отлично зная, что помочь я ей не могу и что этот факт для меня - мука самой преисподней, она отыгрывалась на мне своими мега-слезищами, словно уравновешивая этим актом садизма свои мазохистские услады с Камержицким.

Два других гостинчика, два пряничка печатных, были не столь затейливы, поскольку - в случае с ними - я как раз могла производить конкретные действия. А выполнение конкретных действий - для меня, даже в случае их повышенной трудности, всегда несопоставимо легче, чем вынужденное бездействие.

Кошмар вынужденного бездействия┘ Это когда чувствуешь то же, что, вероятно, испытывает сторожевая собака, которая, захлёбываясь адреналином, бешено рвётся с цепи, в то время как взломщики, совершенно уверенные в прочности этой цепи, а также в отдаленности правоохранительных органов, отзывчивых соседей и вообще братьев по разуму, спокойно выносят из дома узлы и ящики с накоплениями - как трудового, так и нетрудового характера.

Итак, два других гостинчика оказались вполне предметны. Иными они и быть не могли, причём ни при каких условиях. Речь идёт о кровососущих насекомых.

Первые из них, относясь к упомянутому классу insecta, были блохами. Их девочка регулярно приносила (переносила) ко мне с собаки (с кошки? с кролика? с крысы?), то есть, по её словам, с каких-то домашних разносчиков, принадлежавших, конечно, проклятой жене Камержицкого. (По словам девочки, бедному Игорю Викентьевичу в этой жизни принадлежали только его мужские причиндалы, да и то со многими оговорками.)

Из-за блох у нас возникла задача - точнее, незадача, а именно: незадача эпидемического характера, помноженная на сугубо национальный коэффициент трудности, поскольку средство, которым было необходимо вымыть полы, не обнаруживалось ни в одной аптеке. Для объяснения этой социальной загадки в равной степени подходили оба противоположных ответа, а именно: 1. это чудодейственное средство все блохоохваченные слои населения уже расхватали, причём раз и навсегда, поскольку блохи водились абсолютно у всех; 2. такое средство никогда даже не запускалось в производство, поскольку блохи не водились никогда, ни у кого (в городе-герое!), за исключением одинокой асоциалки (меня).

Вот и думай что хочешь. То ли ты - часть природы, нерасторжимая с ней - и посему не имеющая человеческого лица. То ли твоя отщепенческая природа настолько уж ущербна, что не может обеспечить себя даже жизненно необходимым ("мылом противоблошиным"), в то время как все остальные твои земляки-граждане укомплектованы им сразу же при рождении.

Вотчина, задающая такие загадки, на мой взгляд, ни хороша, ни плоха. Она просто иная. ("Другая", как сказал бы находчивый Фрейд.) Ну да: драматическую страну должно судить по законам, ею же над собой признанным. В моём конкретном случае надо было знать, как функционирует патологическая физиология этого лютого мега-организма. И мне данный предмет был известен на "отлично". Хотя не могу похвастаться, что любим.

Несколько дней мы с девочкой проходили по комнате в высоких чулках-сапогах, поскольку соседка, заслуженная работница хлебобулочного комбината, плаксиво поделилась с нами на кухне: неизвестно откуда взявшиеся блохи так искусали ей лодыжки ("щиколки") и стопы, что теперь от сильнейшего отека "не налазят" даже тапки. Из этого красочного и, к счастью, не агрессивного рассказа я поняла, что представители отряда кровососущих уже осуществили территориальную экспансию в сторону соседних владений, но племена, населяющие те территории, на нашу удачу, пока не догадываются об исходной точке этого набега.

Итак, мы с девочкой ходили по комнате в высоких, выше колена, сапогах-чулках, притом на "платформе", что в сочетании с коротенькими ночными рубашечками (одеваться было некогда, а главным образом неохота) создавало тот убойный сексапильный эффект, который уже лет через пять был растиражирован чуть ли всеми районными газетёнками. И всё же пионерками этого стилистического прорыва на отечественной почве, повторяю, были именно мы с девочкой - и блохи Камержицкого. (Великие открытия, как учит никого не вразумляющая история, совершаются случайно и, кстати сказать, вовсе не в сфере изначальных устремлений: здесь казуистика перевешивает утилитарность.)

Я поняла, что бороться с вторжением кровососущих будет трудно.

Поэтому по аптекам, дабы купить (достать) средство, именуемое "мыло противоблошиное", я пробежалась, скорей, для проформы, равно как и для поддержания минимальной спортивной формы, не забывая ни на единый миг анекдот о покупателе в рыбном магазине, где он, покупатель, незадачливо спрашивал, есть ли в продаже мясо, а продавец ему резонно отвечал, что это - рыбный магазин, и поэтому в нем не было, нет и не предвидится именно рыбы, а мяса - вон, пожалуйста, - нет в мясном магазине напротив.

Так что непосредственно после пробежки по аптекам я помчалась именно туда, куда мне и следовало мчаться с самого начала, а именно: в мясной магазин. Там, за окошечком кассы, восседала жирная дама, отпрыскам которой моя соседка (мамаша абитуриента Александра) вязала бесплатно рейтузики-свитерки-джемперочки. За это кассирша (платившая, в свою очередь, собственными мясами завмагу) оперативно предоставляла в распоряжение вязальщицы, то есть мамаши абитуриента Александра, секретные (агентурные) данные о завозе "богатого ценными пищевыми белками" парного мяса парнокопытных и непарнокопытных. (А вот неоповещённая покупательская масса, ясное дело, с полным на то основанием, могла рассчитывать на кости, хрящи, а также на ту прочную, как канат, телесную субстанцию, которая по латыни музыкально именуется ligamenta: связки).

У завмага, до оторопи схожего со злым янычаром (из патриотически сформированного учебника отечественной истории), у того самого янычара-завмага, который получал от грузной кассирши регулярную дань в виде глубокого бурения её богатых природных недр, была "хорошая лапа" в санэпидстанции, но не в городской, а областной (лучше, чем в никакой, верно?), и, кстати, именно в том пригороде, где числился на лесоторговом складе школьный собутыльник этого самого завмага, регулярно поставлявший ему ворованные стройматериалы. Собутыльник-однокорытник тоже практиковал сбор злой янычарской дани - ею он жестоко обложил, например, толстую, болтливую, пожизненно семейную санитарную врачиху, хотя последняя, судя по её радушной готовности поделиться противоблошиным обмылком со знакомой знакомого, не была так уж угнетена этим (видимо, нечеловеческого размера) налогом.

Вот именно в эту самую санэпидстанцию, к чёрту на кулички, час двадцать в холодной электричке, да вдобавок по неожиданно ударившему заморозку, я и повлеклась добывать половинку чудодейственного мыльца, то есть актуальное химоружие против жизнелюбиво скачущих кровососущих.

Другими насекомыми, которыми одаривал девочку (щедрый в этом отношении) Камержицкий, были такие, которые избирают для своей паразитической - т. е. махрово-тунеядской - жизни "треугольник русых журавлей" (как идиллически назвал эту часть тела поэт, явно слабый как в орнитологии, так и в энтомологии).

Иначе говоря, то были, конечно, многочисленные представители отряда Anoplura, семейства Pediculidae, вида Phthirius pubis, которых я, пользуясь дешёвой, унизительно-грубой механической бритвой (издававшей во время этой солдатско-арестантской экзекуции отвратительно ржавый звук), элиминировала тюремным способом - увы, вместе с курчавыми, густо намыленными "русыми журавлями". После такого (почти хирургического) вмешательства на гладеньком, сливочно-скользком, по-девичьи стыдливом треугольничке моей педикулёзной принцессы остались ужасающие тёмно-лиловые пятнышки, словно его, этот треугольничек, сосало целое полчище мелких, ничтожных вампиров. Собственно, так оно и было.

 

Глава 11

Из тех ворот, откуда весь народ

После этих дезинсекционных мероприятий как-то всегда особенно остро хотелось на воздух. Почему "всегда"? Потому что, увы, убийцей доставленных ею вампиров мне приходилось становиться неоднократно.

Однажды - это было уже предлетней весною - мы вышли из дома и обомлели: нас обеих тотчас же накрыло таким мощным чувством майского, детского, ликования (сулящего ликование ещё большее) √ нас накрыло такой ярко-синей и золотой, до самых небес, волной ликования - которое присуще ребёнку, ещё не задавленному ровным счётом ничем.

И, когда мы присели курнуть в уже открытом после просушки Измайловском саду, я вдруг осмелилась: а знаешь, у меня давно про это... ну, про всё про это... есть один стишок! Про что - про это?

Девочка выпустила из ротовой дырочки, обрамлённой розовым бубликом свеженакрашенных губ, целую серию разнообразных пижонских колечек. Сейчас она трогательно походила на персонаж комикса (у которого - прямо из головы - выплывают колечки-пузыри, а в них записаны его "мысли и чувства") - она походила на такой персонаж с той лишь разницей, что ни в одном из её колечек ни одно чувство обозначено не было. Про это - значит, про скорое лето, сказала я - и смутилась, понимая, что ей нужно совсем другое это.

И мне вмиг расхотелось читать. Но она сказала: ну прочти... ну прочти, я прошу... Я приказываю! Повинуйся! И я ответила на языке Спинозы: je wens is mijn bevel ("Твое желание - для меня приказ") - фразой, которую вычитала когда-то в детстве, а запомнила навсегда.

Ярко-сини купола,

голуби на балюстраде...

Пой, Коломна! - солнце гладит,

веселит колокола!..

Сад на берегу Фонтанки

отдыхает от просушки.

За оградою, как в рамке,

петербургские старушки -

с сумочками и в панамках...

Нынче Летний - всякий сад,

все атланты - с Атлантиды.

Нынче все кариатиды

Афродитами глядят!

Ярко-сини купола,

голуби на балюстраде...

Пой, Коломна! - солнце гладит,

веселит колокола!..

А дома то же самое под гитару спою, хочешь? я могла бы посулить всё, что угодно, только б скрыть вполне предсказуемую неловкость... А знаешь, Камержицкий... начала она... Да катись ты, знаешь куда, со своим Камержицким?! яростно процедила я, скорей сквозь ноздри, чем зубы. Если у тебя твоя Свадхистхана зело чешется, так иди ты┘ А у меня не только Свадхистхана чешется, невозмутимо откликнулась она. У меня и в Муладхаре свербит... деток хочу...

Сидим, молчим.

Я (разумеется, про себя) почему-то вспоминаю, как приносила одной заморской знакомой (профессорше) в её гостиницу букеты цветов - таких дорогих развратных грузинских роз - гаремных и бордельных одновременно, а потом случайно (точней, закономерно) увидела все эти букеты у нее в WC: обернутые в изжёванный целлофан, пребывая на разных стадиях трупного разложения, они так и полулежали - ненужные ей √ в одном из двух белоснежно-фаянсовых биде┘

И ещё я вспомнила не к месту (точнее, к месту), как, до вторжения в мою жизнь этой девчонки, что выпускает сейчас пижонистые колечки дыма, я каждый вечер включала телевизор - но не для того чтобы, оборони бог, его смотреть, а просто (найдя какой-нибудь зарубежный фильм) делала то да сё - и слушала человеческие голоса - мужские, женские, детские...

Слышь, а как вот ты, например, узнала, откуда дети берутся? снова девочка. Ты чего? Нет, правда: как? Ну, я спросила училку зоологии. В седьмом классе. Она и ответила: из тех ворот, откуда весь народ. Ну врёшь ведь, врёшь!.. хохочет она. Ты ведь говорила, что в седьмом классе уже носила бюстгальтер. Третий номер. Не вижу противоречия. Нет, ну расскажи! Да отстань.

Некоторое время молчим, курим. Наконец я не выдерживаю: ты и вправду хочешь знать? Ну я же тебе сказала! Ладно. Только это длинная история. Слушай...

У меня была подружка, на десять лет меня старше. Ну откуда у пятилетнего человека может взяться такая подружка? А просто мои дед и бабушка сдавали комнату одной семье, которая строила себе дом. Дочка этих скучных, словно бы пыльных дяди и тёти (конторского бухгалтера и школьного завуча) и явилась моей подружкой, притом закадычной.

Про строительство их отдельного дома я тогда ничего не понимала. Мне думалось, мы так и будем всегда жить все вместе.

Её звали Аля.

Собственно говоря, моя жизнь начиналась ежедневно с её прихода. Она возвращалась с уроков. До этого я пребывала словно в анабиозе: почти все силы мои уходили на то, чтобы заставлять себя не смотреть на часы. Иногда я что-нибудь изобретала (рисунок, пластилиновую фигурку), чтобы её удивить, порадовать. (Отдаю должное её великодушию: она всегда удивлялась, радовалась... Закавычивать ли эти слова? А может, и впрямь радовалась?)

У них в комнате всегда пахло особенно, по-своему, эти запахи не были запахами нашего Дома, они были в наш Дом словно бы "вставлены", оставаясь нерастворенными. То есть запахи в комнате наших квартирантов, в самой сердцевине нашего Дома, были суверенными: они не смешивались с привычными, родовыми запахами Дома и никак не влияли на них. Эти запахи являли собой словно бы отдельность их семьи - от нашей. (Сейчас я бы сказала, что это был некий запах-анклав.)

Аля тоже пахла особенно. Может быть, больше всего я ждала возвращения из школы именно этого её особого запаха. Она, пятнадцатилетняя девочка, - непонятная, как русалка, и такая же прекрасная, - вместе со мной рисовала, читала; она выслушивала всякие мои глупости┘ Словно предвидя, а может быть, подспудно запланировав, что, в своё время (и очень скоро), глупости придётся выслушать от неё мне.

Оглядываясь назад, я нахожу три объяснения тому, почему она отвечала мне дружбой.

Когда мой рассудок освещала и одновременно помрачала эта самая дружба, об её причинах я, конечно, не задумывалась. Люблю я - любят меня - что может быть естественней? Конечно, я не задумывалась о том, что отношения, по природе своей, не обязательно обоюдны, не так уж всенепременно "симметричны"; две ноты вовсе не обязательно задуманы в едином аккорде, а если задуманы, то не гарантирована его, такого аккорда, мелодичность.

Итак, объяснения.

Возможно, она была довольно инфантильна и потому воспринимала меня почти как равную - особенно после квантовых ужасов физики, взрывоопасных казусов химии и еле-еле вымоленных троек по алгебре.

Или наоборот: она была перезрелой, и в ней уже вовсю булькал и клокотал так называемый материнский инстинкт.

Третье объяснение зловеще. Собственно, я уже проговорилась: она бессознательно зарезервировала для себя идеального слушателя отчётов о составе её косматых, сладостных, малопонятных ей самой преступлений.

Это случилось скоро.

Они переехали.

Перемена меня не сразила, а лишь опечалила: я была к ней подготовлена.

Готовила меня к ней Аля, добрая душа, беря с собой на купленный ими участок - беря ещё в ту пору, когда редкий, словно прозрачный, каркас дома лишь начинал проступать над фундаментом.

Это случалось, когда мне исполнилось шесть, а ей шестнадцать. Их участок, минутах в тридцати ходьбы от нашего, только-только отделённый свежим забором от прибрежного луга, зеленел, желтел, розовел луговыми цветами, верещал птицами. Я понимала, что меня туда одну (целых полчаса ходу!) отпускать не будут, но помнила также и то, что в конце этого лета тоже перееду - в большой город. Я, с родителями, перееду в Питер, пойду в школу┘ И страшное возбуждение в предчувствии головокружительной новизны стремительно возрастало от резких, таинственных запахов.

Будоражащими запахами обладало в том дворе всё: свежие сосновые доски, их жёсткие стружки, особенно ярко желтевшие кудряшками на тёмной земле, а ещё - розовые, как младенчики на помывке, берёзовые кругляши, схваченные нарядными чёрно-белыми манжетами, а ещё - еловые опилки, пряные и нежные, как мамина пудра, - и, конечно, сверкавшая карамельными сосульками, медовая, янтарная, золотая смола.

И вот, после того, как они переехали (а меня перевезли в город даже раньше того), встретилась я с Алей только следующим летом.

Она уже год жила в своем новом, словно янтарном, доме - и внутри этого новёхонького дома почти вся утварь была тоже новой. Всё мне было в диковинку: я никогда не посещала новых жилищ, а до школы и вообще росла со стариками. Здесь же, в Алином новом доме, даже пёстрые (плотно связанные крючком из рваных капроновых чулок), длинные, очень чистые половички сияли кокетливой новизной. Кроме того, у Али во владении оказалась собственная комната! И все предметы в ней - старые и новые, независимо от возраста, - выглядели молодыми. Кое-что из мебели - например, стол для уроков и два стула - были прежним. Сколько мы просидели-процарствовали - на этих вот стульях, за этим столом - вечерами, вместе, в нашем прежнем Доме, под уютным светом лампы┘. А сейчас сверкало утро. На имя "Аля" она уже не откликалась, родители кричали откуда-то с огорода: "Алевтина!"

Всё было иначе, абсолютно всё.

Я села, прижавшись спиной к спинке прежнего стула - она, спинка, оставалась более-менее мне понятной. Но этот стол и эти стулья были Але уже не нужны. Она окончила школу, но учиться дальше не собиралась. А что же ты собираешься делать? Ну... не знаю. Работать? Тоже нет. Так что же? А я рожать буду, я беременна, сказала Аля.

Душераздирающие слова.

Я их слышала, конечно, и раньше. Они произносились всегда с объяснением: зёрнышко у женщины в животике - растёт-растёт, растёт-растёт, а потом врачи разрезают ей животик┘ ("А ей разве не больно?!!." √ "Нет") ┘и достают ребёночка. (Вот тебе и весь курс гистологии с краткой эмбриологией. Хотя, с другой стороны, неопровержимость кесарева сечения смягчает ответственность взрослых за дачу ими заведомо ложных показаний.)

Объяснения были не очень убедительны, имели ускользающую от моего понимания, но, несомненно, зловещую подоплёку, но всё же более-менее нейтрализовывали тревожную ситуацию тем, что имели отношение или к отвлечённым мамам, или к мамам совсем далёким, что, по сути, одно и то же.

А сейчас слова "я беременна" имели отношение непосредственно к Але.

К моей Але.

И ещё я поняла: мне не убежать. Сейчас что-то кончится. Навсегда. И что-то начнется. Тоже навсегда. До самой смерти.

Мне сейчас скажут: ты не знала? - мы все - и ты, ты тоже - мы живём в кишках кита, крысы, червя, паука. Ох, какая тут вонь!

И ты не сможешь больше об этом не знать.

Не сможешь верить вранью про какое-то иное, "более чистое", происхождение этой вони.

Ахтунг! Тебя сейчас взашей выпрут из рая. Отнимут у папы, у мамы, у бабушки, у книг, у игрушек. Навсегда уничтожат радость. Навеки разлучат со счастьем.

┘Ах, ещё раньше, раньше, все вокруг говорило об этом, страшном. Особенно по весне. Разномастные коты дико и затейливо выли, а кошка, в самой сердцевине их круга, словно под запредельным электрическим напряжением, сидела невозмутимо, как сфинкс; в сравнении с лживым её поведением повседневное лицемерие взрослых казалось совсем невинным. Мальчишки делали пальцами какие-то глупости (в колечко-дырочку - тырк-тырк! - палочку-долбилочку) и мерзко кривлялись. На мой трусливый и провокационный вопрос о том, можно ли родить ребёночка, не выходя замуж, мама не сразу нашлась что сказать. (Затем она, как водится, свела биологический вопрос к социальному: а кто ребёночку на еду, на игрушки зарабатывать будет?) Тайно отмеченная мной страница Медицинской энциклопедии жутко мохнатилась каким-то плодным яйцом. Заглядывая туда по нескольку раз на дню, я старалась не зачитать эту страницу до заметных различий с прочими. Атеистка поневоле, я понимала, что единственно правильный ответ мне даст, конечно, наука, то есть именно вот этот тяжеленный, холодный, тёмно-фиолетовый фолиант. Но она, истина, была словно зашифрована, и, кроме того, в объяснениях по этому вопросу, на которые претендовал фолиант, отсутствовали, как я чувствовала, какие-то очень важные звенья.

Однако объяснение было получено мной принципиально иным путем.

Однажды беззвучный голос внутри моего мозга, внезапно, без всякой связи с происходившим (я лепила песочные куличики), спросил меня: как бы ты хотела - самым жестоким и унизительным образом - наказать своих врагов? Я, так же, без звука, ответила: у меня нет врагов. Есть, произнес голос, ты просто не знаешь. А будет ещё больше. Ну, например? беззвучно спросила я. Ну, например, злодеи из сказок - они ведь твои враги тоже - и уже сейчас.

На этот вопрос я даже не стала отвечать, так как перед моим мысленным взором сама собой возникла картинка: я заставляю злодеев, тётьку и дядьку, делать то, что показывают на пальцах мальчишки: в колечко-дырочку заставляю их - тырк-тырк! - палочку-долбилочку. Только не на пальцах, а... а на самом деле. Оххх!!!! - я даже задохнулась от собственной низости. От гнусности помыслов - и того изощрённого издевательства над человеком, которое в голову никому на Земле не пришло, кроме меня.

Что же я за исчадие ада?!

Возвратимся в девичью горницу новёхонького терема-теремка, где беременная Алевтина собралась раскрыть мне состав своего страшного преступления. Моя растерянность, вплоть до онемения, происходила ещё оттого, что я, в свою очередь, сама собиралась сразить её страшным рассказом. Этот рассказ основывался на полученном мной пару дней назад небывалом опыте, содержание которого и вспоминать-то было жутко. Я специально приберегла этот рассказ для Али, чтобы она мне разъяснила суть дела, да и в любом случае некому мне было рассказать про такое. Какое - такое?

А вот какое. Городской детский лагерь, в который я отходила пару дней в начале июня, располагался в Юсуповском саду. В один из дней родители привели меня к его воротам раньше обычного - им надо было пораньше на работу.

Я вошла в ворота сада. Он был безлюден, прекрасен и свеж. Я горделиво решила, что пришла первой из всех наших ребят, и это была правда; я решила самонадеянно, что пребываю здесь, в целом саду, единственной, - а вот это было ошибкой.

На скамейке, голубевшей в жиденькой тени клёна, я увидела дяденьку. Он принадлежал к той породе дяденек, про которых говорили "в очках, с портфелем и в шляпе". Этот же был, кроме того, "в костюме", несмотря на явное устремление дня распогодиться к обморочной жаре.

Ковыряя землю неподалеку, я заметила у него в руках толстую, розово-буроватую сардельку. Мне даже показалось, что у него там развёрнут небольшой свёрток - с сарделькой и помидорами. Наверное, сейчас достанет хлеб, соль - и примется завтракать. А когда же завтрак у нас? Я сглотнула слюну... Ох! Ещё нескоро!

Вдруг я услышала, что он зовёт меня, дополняя просьбу властным и ласковым жестом: подойди, девочка, подойди-ка! Я прилежно направилась к нему, потому что девочки (как, впрочем, и мальчики) должны слушаться взрослых.

Когда между мной и ним оставалось ещё шагов семь (моих семь шагов), он спросил что-то ещё, чего я не расслышала, но почему-то испугалась. А, испугавшись, отчего-то не бросилась прочь, но вежливо переспросила: что-что? И он, странным тенорком, как-то бархатисто-гнусаво, с интонацией, которой я никогда до этого не слыхала, задыхаясь, прохрипел: девочка, посмотри: он большой? красненький?.. большой? красненький?.. большой? красненький?..

Я, краем глаз, наткнулась на то самое. На самое что ни на есть то самое - то, что минуту назад приняла, в волосатом его кулаке, за колбасно-сосисочное изделие. (Моя ремарка из настоящего: вот она, фрейдистская подоплёка и юнговская начинка хот-дога!..) Это был резкий, очень глубокий ожог - глаз, мозга, сердца; мгновенное отравление всего кровотока.

Меня тут же вывернуло наизнанку. Я была голодна. Поэтому меня жестоко рвало чем-то вчерашним. Потом только желчью. Все плыло у меня перед глазами, как в испорченном телике. Ноги мои сами собой подломились, я плюхнулась на асфальт.

Но там, на скамейке, на самой периферии моего зрения, что-то мелькало, мелькало, мелькало - мелькало вверх-вниз: что-то продолжало производить мелкие, по-крысиному быстрые, страшные, как пытка, поступательные движения. Движения эти были безжалостными, они шли под аккомпанемент моих рвотных позывов; в мой мозг бился-колотился страшный, грубый на выдохах, ритмический причет: боль-шой-крас-нень-кий... боль-шой... крас-нень-кий... боль-шой, крас-нень-кий, боль-шой, крас-нень-кий, большшшой!! большшшой!! большшшшшшой!!

И затем - рычание. Наверное, дяденьку тоже вырвало?

Очнувшись, я услышала конец фразы, громко выкрикнутой словно бы знакомым тенорком: "...и не удивительно!! У нас за-шка-ли-ва-ющий процент гельминтозов по Октябрьскому району!.."

Я лежала на кожаном диване в кабинете лагерной директрисы. Было мучительно душно. Рядом сидела толстая тётка, разившая потом и нашатырём. Сквозь раскрытую дверь кабинета мне было видно, что возле двери с надписью "Пищеблок" стоит сама директриса, окружённая несколькими дяденьками, каждый из которых, так или иначе, относится к категории "в очках, с портфелем и в шляпе" (хотя не имеет ни того, ни другого, ни третьего). Это какая-то комиссия. Единственным её членом, кто имеет все эти три компонента, плюс тёмно-синий костюм, является оратор: начальник-дяденька со страшной сарделькой и помидорами, которые он при мне пытался задушить в кулаке.

┘Ха-ха, говорит Алевтина, подумаешь! Это называется эски... эксги... бици... онизм. Экс-прес-сионизм? переспрашиваю я (не зная ещё, что, по большому счёту, права).

С тех пор с шедеврами экспрессионизма я встретилась дважды.

Один раз - на задней площадке трамвая. Я еду из ателье индивидуального пошива. Бережно держу на деревянной вешалке белое выпускное платье. Оно накрыто большим прозрачным пакетом. Круглый воротничок платья, его изящный поясок, его маленькие манжеты нежно расшиты жемчугом и белым-белым бисером... И вдруг рядом с этой девственной белизной выныривает мужской кулачище - волосатый, грязный, в наколках. Оттуда, из кулака, - чёртом из табакерки, кнопочным бандитским ножом - зловеще-ошалело выскакивает первобытный ОН и начинает, в механической своей беспощадности, рваться, рваться, рваться с цепи: боль-шой, крас-нень-кий... боль-шой, крас-нень-кий... Мы проезжаем как раз мимо Юсуповского сада... Я кидаюсь к выходу...

Второй раз это случается на задней площадке троллейбуса. Я еду из ателье индивидуального пошива. Бережно держу на деревянной вешалке белое свадебное платье. Оно накрыто большим прозрачным пакетом. Платье призывно приталено, чарует роскошью королевского шлейфа, изящные рукава расширяются книзу величавыми раструбами, и нежно дышит прелестная белая роза на левом плече. И вдруг рядом с этой геральдической белизной выныривает мужской кулачище - волосатый, грязный, в наколках. Оттуда - чертом из табакерки, кнопочным бандитским ножом - зловеще-ошалело выскакивает ошалелый ОН и начинает, в механической своей беспощадности, рваться, рваться, рваться с цепи: боль-шой, крас-нень-кий... боль-шой, крас-нень-кий... Мы едем по Невскому... Я кидаюсь к выходу...

В промежутке между первым и вторым шедеврами экспрессионизма прошмыгивает - чёрной крысой календаря - ночёвка в смрадной рабочей общаге на окраине Охты, где орудие убийства уже не только демонстрируется, но применяется ко мне вполне целенаправленно. По завершении означенного процесса меня выворачивает наизнанку.

Аля, Алевтина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь...

Я лежу в палате реанимации, досматривая постнаркозные глюки. Что они в меня влили, эти прохиндеи? Ох, не знаю, что именно, но состояние моё не самое оптимистическое... Хотя... пожалуй, и ничего... именно в жанре оптимистической трагедии... Мутит меня, чёрт побери, будто беременна... Когда разбудили, я жалобно мямлю, что ведать не ведала про хирургически-наркотические кошмары, а то бы сроду не решилась прыгать с парашютом. Потные, угрюмые костоправы реагируют на это, как на тарахтение подержанной кофемолки. Привыкли.

Снова подступает тошнота... Вот Алевтина долбит-выдалбливает мне мозг своей беспощадной правдой. Я затыкаю уши, зажмуриваю глаза, пытаюсь не дышать. Она долбит-вдалбливает, долбит-вдалбливает...

Каков сюжет?

Однокашник Серёжа. Приходит по ночам. Сородичи с обеих сторон - в неведении. Перелезает через подоконник и - шмыг. (Аля показывает рукой, как на следственном эксперименте: шмыг в кроватку!) А я там уж голенькая его и жду!.. А один раз решили стоя потискаться - и вот так-то уж тискались, так-то уж пихались-перепихивались, что он затылком аж в выключатель торкнулся! Зажёгся, блин, верхний свет! Ох, думаем, родичи щас... Серега - в окно! Без трусов, представляешь?! Этот у него ещё так и стоит... Ну, родичи не пришлёпали... Он - снова сюда. Да нет, не сюда (я продолжаю тупо смотреть на кровать), сюда, сюда! (Тычет пальцем в стул.) Мы и такие позы уже перепробовали, и этакие, на стуле, да! (Горделивая пауза.) Короче, на стуле - ништяк! И на столе - тоже! Проникновение, знаешь, такое глубокое! (В институт поступать не будет, - машинально отмечаю я, - но стол и стулья ей всё равно нужны...) У Али счастливая - обнажающая бледно-розовые дёсны - улыбка блаженно-мечтательной олигофренки. Знаешь, ОН у него такой большой! красненький! Так что я замуж выхожу, вот! Серёженька на это согласный.

А я уж неделю валяюсь больная. Я ничего не могу проглотить. Меня тошнит. Рвёт. Бабушка думает, что у меня глисты.

Лежу в гамаке. Внутрь его постлано мягкое одеяльце - голубое, уютно-рваное, ещё из моего дошкольного детства. Гамак растянут, висит низко-низко. Я лежу на спине, смотрю в небо, на кроны сосен... Жить не хочу. Совсем.

Затем лежу на животе, слегка отталкиваясь пятернёй, просунутой в дырку гамака, от земли. Туда... сюда... Туда... сюда... Земля уютная, коричневая, чёрная... Туда... сюда... Пьяня меня терпким запахом, земля по-родному подступает к самому моему лицу... Туда... сюда... Туда... сюда... Туда... сюда... Я зрю её мельчайшие морщинки, камешки, иглы... Корни сосны, резко выступая в одном месте, едва не задевают гамачное днище... Гамак уютно поскрипывает... как мачта корабля... только равномерно... Туда... сюда... как Алина кровать, когда Аля с Сережей еб┘тся, как она это называет. Ну да: она сказала, что кровать скрипит равномерно, потому что Сергей равномерно её, Алю, еб┘т. Она ему говорит, давай не так равномерно меня еб...ть, родители проснутся... Ох, как тошнит... сейчас вырвет... оооо! мои потроха выворачивает наизнанку...

Но начинает меня тошнить раньше - ещё когда Аля рассказывает. Меня тошнит и трясёт. Мне очень холодно. У меня стучат зубы.

А потом, когда Аля меня провожает к Дому деда и бабушки, меня тошнит ещё больше. У неё, в её новом доме, я до последней минуты надеялась, что она что-нибудь добавит к сказанному - такое, что сделает картину мира иной. Потому что, возможно, я не все поняла правильно, а мне ведь с этой неправильной картиной до самой смерти жить! И ещё я надеялась, что Аля скажет: я пошутила. Или - самая безумная надежда! - что я проснусь, проснусь...

Потому что - с этим не получится жить дальше. Вообще - жить. Это чужая планета. Как я сюда попала?! Родители... уроды, уроды. Как могут они?.. Бабушка!.. Этого не может быть... Этого не может быть! Неужели не существуют исключения? для моих родителей? для бабушки? для меня? Хотя бы только для мамы!! Все соседи... Все, все... Господи милосердный, где я? Почему?! За что?!

Дебилов на смерть рожая,

распей бутылку шабли -

ведь эта планета чужая,

хоть жизнь старше Земли...

Это я написала уже во взрослом, относительно защищённом состоянии... А тогда... тогда мне нечем было себя защитить. В голове моей, обращая мозги в кровавую кашу, беспорядочно метались пули со смещённым центром тяжести: Боженька, милый, ответь, пожалуйста, скажи правду - может, на других планетах ещё хуже? Просто я не знаю всего, что назначено делать взрослым? Нет, не говори! Боженька, милый, разбуди меня! Проснуться, проснуться!.. Позволь, умоляю, проснуться!..

Но пробуждения не происходит.

Аля ведёт меня в Дом моего деда и бабушки. Дорога пуста. История рассказана. Дополнить её нечем. Разве что родами её ребенка, любого ребёнка вообще, который, выросши, будет вытворять такую же мерзость.

У меня подкашиваются ноги. Время от времени я останавливаюсь и кричу: ни за что, ни за что, ни за что!!! Никогда я не буду так делать!!

На что Аля с неизменным спокойствием отвечает: ещё как будешь! Будешь как миленькая.

 

 

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

СНЫ

"- В наших краях водится червь, называемый саламандра".

"- Это неверно. Саламандра - не животное, а субстанция".

Саламандра может принимать видимую форму, заимствуя испарения эфира. Это происходит благодаря парам благовоний из специально подобранных растений.

 

Глава 1

Второе лето

Наше второе лето началось с поездки в Петергоф - кружевной Петергоф, весь в изысканных переплетениях молодой зелени и нежных светотеней, где на роскошных каналах царил английский, немецкий, итальянский, французский щебет и гвалт, - где безостановочно-мощно, густой белой струей, эякулиривали толстые золотые фонтаны, - где моим глазам так не хватало зонтиков-парасолей, а под ними - дам: то есть их фигурок (шахматных пешек) в изящных соломенных шляпках, корсетах и кринолинах, - и где тени июньского дня - то резкие, словно входящие в фокус, а то снова мягко-размытые - подрагивая на корпусах белоснежных яхт, напоминали штрихи быстрого насмешливого карандаша - или показ исцарапанных фильмов немого кино.

Не помню где, я загодя достала для неё большой, приятно-тяжёлый и толстый контрабандный банан - и бережно хранила его недели две до нашего "выезда в свет". За время возлёживания на подоконнике √ вполне безопасном, то есть прохладном и бессолнечном - его шкурка всё равно пошла бурыми пятнышками, и он стал похож на маленького детёныша леопарда. В Петергофе она рассеянно взяла его из моих рук, в два движенья раздела, в два глотка проглотила (на неё засмотрелся какой-то француз) - и, не меняя своей рассеянности, так и пошла вдоль канала, одна, словно меня не существовало в природе. Я видела только её спину - и безвольно свисавшую из пальцев кожурку банана, которая теперь напоминала убитую птицу.

В июле стукнула годовщина нашей совместной жизни. Звучит отвратительно. Но как сказать? - со дня нашей встречи?..

Совместная жизнь!.. Пару лет назад, когда я лежала загипсованным бревном в реанимации (неудачный парашютный прыжок), туда прикатили мужичонку. У него было ножевое ранение сердца, а документов никаких. Вот, после наркоза, он приходит в себя, и богиня-хирургиня (заведующая отделением), беломраморно высясь, спрашивает его, как он себя чувствует. Мужичонка в ответ вякает, что хорошо. Тогда она спрашивает: дома кто-нибудь есть? Он вяло артикулирует: сожительница. Кто-кто?! резко реагирует богиня (нестарая ещё женщина). Прооперированный, решив, что эскулапка не сечёт фишку по причине сухости его рта и не полной трезвости его же мозгов (как после наркоза, так и до), старательно произносит: со-жи-тель-ни-ца. Ах ты, по-о-огань!! взвивается хирургиня (три часа яростно отбивавшая его у смерти). Ах ты погань такая!!! кричит она на всю палату реанимации. Сказал бы уж, что ли, "любовница"!.. Всё-таки от слова любовь!"

Да. Значит, первая годовщина. Она, конечно, не вспомнила, а я не сказала.

Ночью, маясь без сна на своей Тайной Лестнице, я, ни к селу, ни к городу (как мне показалось вначале), подумала, что Джон Китс, выдернутый из этой жизни в свои двадцать пять, просил написать на его могиле "Here lies one whose name was writ in water" ("Здесь покоится тот, чьё имя было начертано на воде"). Он имел в виду, наверное, мгновенность жизни - и неизбежность полного забвения.

Лёжа на раскладушке, я думала о том, что дни уже пошли на убыль, хотя внешне июль, конечно, похож на распрекрасное наливное яблочко (ну, не в наших широтах, но всё же). И ещё я думала о том, что Китс, отдавая распоряжение насчёт надписи на могиле, конечно, не предвидел развития технической и дизайнерской мысли. А мне недавно попался один журнал, и там писали, что в Роттердаме есть такой канал в центре города, на поверхности вод которого именно кое-что и написано. Что именно, не помню, но придумано это так: под водой стоят тонкие трубки, из каждой бьёт фонтанчик. Вертикальные струйки фонтанчиков, пересекаясь с горизонтальной гладью канала, конечно, "гаснут". В местах таких пересечений, на поверхности воды, образуются вполне чёткие точки. Да: такие чёткие точки-отметины. И вот из этих точек составлены буквы - слова - целые фразы! Жалко, не помню, какие именно. Там по-нидерландски. Не в этом суть.

А суть в том, что... Я представила себе водяную гладь - и вот, я подвожу к ней девочку. И что же она видит на глади воды? Что она видит?..

Нет-нет. Мы пойдём в хвойный лес. Будет полнолуние. Июльское полнолуние. И там, в бору, будет старый колодец. Заброшенный, но живой. Приютный, замшелый, сказочный. Мы вдоволь напьёмся чёрной и белой воды┘ Затем обе, голова к голове, не сговариваясь, мы склонимся над срубом колодца┘ Воду будет мягко освещать бывалый софит луны┘ И я скажу девочке: смотри. И побегут по глади воды строчки, исчезая, уступая место новым и новым:

Я как-то на рыбалку брёл √ грустя,

Хандря с утра┘ Но вот, воды черпнул,

Меж лилий влажных ряску отведя,

Открыл себе оконце - и взглянул.

И хлынул сильный, первозданный свет

Из темноты нетронутых глубин┘

И я увидел сад, какого краше нет,

И мальчика, что там стоял один.

Да: у стола он с грифелем стоял

И выводил на сланцевой доске

Мои слова! Их сразу я узнал

В его по-детски тщательной строке.

И вдруг, вот чудо, начал он писать

Уверенно, свободно и легко

Такое, что не смел я и мечтать,

Всё, что так долго прятал глубоко.

Но если только я ему кивал,

Что понимаю смысл, он тогда

Легонько рябь рукой в пруду пускал┘

И слово исчезало навсегда.

И ещё. Я скажу: сегодня наша годовщина, читай!

И она увидит, как внизу, в освещённом луной створе колодца, словно на экране, будут появляться слова... мои слова: колодец, колодца... бьётся, вьётся... дерётся... поётся...

И она прочтёт... и она прочтёт...

И тут я отчётливо увидела, что же именно она прочтёт:

 

Отпей, отпей, а то прольётся мимо -

наливка лунная в июле столь сладима...

Я - сердце гулкое усталого колодца,

где всхлипывает пьяная вода,

а ты - зелёный сад, где соловьям поётся!

Нужна твоим цветам придонная звезда

колодца в ельнике... и скрип его суставов...

И вздох - до самого изношенного дна...

Отпей и расцветай - упорно, неустанно!

А я ручьём очнусь при свете дня.

Наутро я поняла, что всё это мне приснилось - и про Китса, и про колодец, и сами стишки...

Да: на моей Тайной Лестнице мне стали сниться стишки, подумаешь, невидаль! Ведь какая разница - когда и как они вкладываются в голову - под общим наркозом, под местным, без наркоза? (Стишки стали сниться мне в огромном количестве: я слышала их то с голоса, ясного, но незнакомого, то считывала с каких-то страниц... Проснувшись, всё помнила, но не записывала: не успевала!)

Вот только канал в Роттердаме оказался явью: рядом с моей раскладушкой валялся журнал - я как раз пролистывала его на ночь.

 

Глава 2

О природе сновидений

(запись в дневнике)

"Я боюсь людей, не видящих сны. А они, соответственно, боятся меня.

Сейчас я не буду распространяться о разнице человеческих рас. В соответствии с политкорректностью, которая в восемнадцатом веке ещё так не называлась, хотя уже существовала по умолчанию, - то есть, в соответствии с элементарными правилами, изобретёнными для того, чтобы человек не пожирал человека открыто, а как-либо облагораживал, обставлял различными политесами свой инстинкт хищника и каннибала (например, хоть оттопыривал бы мизинчик) - в соответствии с такой политкорректностью, приспособленной к социальным нуждам и вышедшей словно бы из таксонометрической системы естествознания (Карл Линней), а на самом-то деле как раз наоборот - инкорпорированной в неё, - короче, в соответствии с этим незатейливым фарисейством, принято считать, будто существует один-единственный вид то ли недообезьяны то ли надобезьяны (что, по сути, одно и то же): человек. И существует якобы один-единственный его подвид: человек разумный.

Это, конечно, развесистая клюква.

Туфта для стада.

Политкорректный бред сивой кобылы.

На мой взгляд (если придерживаться той же эволюционной таблицы), дивергенция между человеком и человеком проходит, условно говоря, даже не на уровне типов (хордовые, бесхордовые), но на уровне царств: есть люди-камни (человекообразные минералы), есть люди-растения (человекообразные представители царства флоры) и есть люди-звери (человеки из царства фауны).

Однако такая классификация демонстративно-условна, потому что она базируется на свойствах исключительно физического тела. Если же принять во внимание тела - как бы это помягче сказать - менее грубого порядка - эфирное, астральное, ментальное (я уж не заикаюсь про тело казуальное, буддхическое и атмическое), то... следует признать, что "все мы" (ха-ха: "мы"), будучи расклассифицированными в соответствии со своими энергоинформационными структурами, окажемся разбросанными "в очень широком диапазоне", а именно: по совершенно разным Вселенным - притом таким, которые относятся к принципиально разным измерениям.

Ладно. Вернёмся к нашим баранам: людей, не видящих сны, я боюсь смертельно - а они смертельно боятся меня. Друг другу мы тайно враждебны, как сказал классик, имея в виду всего-то, господи боже мой, возню-грызню внутри корпорации.

К этому вопросу я предлагаю и другой подход. Люди делятся на тех, которые спят дома одетыми - и на тех, которые бодрствуют дома раздетыми (ну, не обязательно так уж нагишом, но в исподнем). Или сформулируем с более широким размахом: люди делятся на тех, которые спят, не раздеваясь, - и на тех, которые бодрствуют, не одеваясь. И первые мне глубоко противны, даже если они и видят сны, поскольку своим свинским заваливанием в ложе (в лужу!), не совлекши одежд, выказывают неуважение к инобытийной, энигматической природе сновидческого процесса. Ко вторым же отношусь я сама - поскольку явь презираю - она не стоит того, чтобы обряжать себя для неё даже в халат, тем паче, что явь - всего лишь перезарядка плёнки в мгновенном "брейке" между прошлым и будущим сном. (А может быть, "явь" - это сон промежуточный. Скорее всего.)

Мне возразят, что существуют люди, которые для сна (для просмотра снов), священнодействуя, совлекают с себя одежды, а для службы (то есть офиса и геморроя), священнодействуя, одежды на себя навлекают. И таких, скажут мне, как раз большинство. Вот это большинство, на мой взгляд, и есть главный свинский контингент по определению - свинский арсенал и его обширный генетический ресурс, поскольку данный - безостановочный, бездумный, бессмысленный процесс (раздевание-одевание-раздевание-одевание-раздевание-одевание, etc.) - они, с тупым прилежанием, проделывают в довольно-таки ответственном промежутке - от матери-сырой-вагины до матери-сырой-могилы. Они проделывают этот ветхий, разящий трупным разложением ритуал послушно, словно марионетки в игровом автомате, - марионетки, пребывающие в бессменной летаргической спячке, при этом (NB!) считая сны сущими пустяками, а время для сна - "потерянным", ведь в это же время "наяву" они могли бы заняться чем-нибудь "полезным": например, заработком денег для одеваний-раздеваний.

Сведенборг бы их проклял, это сто пудов.

Обоюдоострая враждебность - сновидящих и сноневидящих (даже, что точнее, сноненавидящих) зиждется на куда более значимых расхождениях.

Для данной классификации у меня есть свой подход.

Первая группа сны действительно не видит. Бревном проваливается в ничто. ("Ничто" у них именно "ничто", а не "Ничто". Перефразируем - с точностью до наоборот - В. Ф. Х.: этих брёвнообразных так почему-то и тянет кануть не в Ночь, а в эту серенькую ночку.) И добро ещё, если бы они проваливались в ничтожное свое "ничто" от желания эскапнуться - или от воли к иному знанию (познанию того, что есть их "ничто") - или от пытливого любопытства к небытию. Так нет же! Перефразируем Г. Р. Д.: бревно останется бревном, хоть ты осыпь его звездАми.

Вторая группа что-то во сне видит, но (на этом "но" они подкатывают очи как бы в искренней резиньяции): ничего не помнит. А это ещё хуже! Зря потраченные художественные ресурсы (Того, Кто их дарует). Не в коня корм. Семя, упавшее в бесплодную почву. Зря Ванятке руки дали: он руками держит хрен.

Третья группа видит и слышит сумбур вместо музыки. Дребедень "с запросами" и с уклоном в кухонную премудрость. По раскрытию очей, представители этой группы немедленно берутся потрошить сонник, чем, конечно, не удовлетворяют потребностей своего дерзкого разума - и потому обзванивают знакомых с вопросом: вот что бы это значило? - на кошку пролился горячий чай, а в это время соседу, кажется, принесли повестку в суд. А знакомые им - встречный вопрос: а чай был индийский или цейлонский? А кошка - сиамская или так себе? А сосед - алкаш или алиментщик? Иль обе благодати в одном?

И вот если овеществить эту разницу между одним человеком и другим, материализовать, так сказать, её в системе грубых физических объектов, то мы увидим (наглядность - главный козырь неандертальцев), что два человека, сидящих рядом в метро, так же мало схожи между собой, как, скажем, ядерный гетерогенный реактор (на тепловых нейтронах) и маргаритка среднерусской полосы.

И это ещё довольно приблизительное (довольно малодушное) сравнение.

Да и бог с ними, со сноневидящими (сноненавидящими). Они завидуют мне. Они говорят: хорошо спишь! И, с одной стороны, это, конечно, чушь собачья. Потому как "учёные доказали", что сновидения свидетельствуют о именно поверхностном характере сна. Мой мозг не отдыхает вообще! Он производит кино. И сам же это кино смотрит. (А мозг особо продвинутых это кино там же, во сне, анализирует.) То есть полушария не выключаются никогда. Они продолжают вкалывать. Завистники говорят: это потому что ты не устаёшь! Кто устает действительно - тот спит как убитый!

Ни фига подобного. Я страшно устаю. Я устаю смертельно. Мне даже снится, что я устаю, - и даже там, во сне, я зверски хочу спать.

Это, кстати, один из моих повторяющихся снов. Мне снится, что я хочу спать, и там, во сне, я засыпаю - и мне снится, что я хочу спать, и я засыпаю в какой-то другой (который по счёту?) сон - и там я тоже хочу спать, спать... Но не потому что

лучше спать,

чем слушать речи

злобной жизни человечьей,

малых правд чужую прю,

а потому что я действительно устаю. И в самых жестоких снах мне дают почувствовать, что я хочу спать, я зверски хочу спать, я готова отключиться на "раз" - но никак не могу до конца отъехать: или мешают люди снаружи, или, наоборот, их образы внутри моей же собственной головы, или не знаю почему.

...Сейчас, как здесь всегда, стоит некое среднее время года, в навсегда ни жаркой, ни холодной стране, а мне, разумеется, хочется снега. Что со мной? Откуда у меня эта изматывающая, навязчивая снегомания? Откуда такая любвеобильность к холоду (криофилия)? По контрасту с собственной природой? Или от родства с прежними ландшафтами? Со всей экосистемой моего прошлого?

Очень сомневаюсь, что когда-либо в прошлом я была Снегурочкой. Тогда откуда у меня эта страстная любовь к снегу и холоду, к белизне и беззвучию? (Ко всему, что, собственно говоря, и составляет небытие?)

Сейчас пятница, вечер.

Почему-то в пятницу вечером (даже когда тебе полтинник) чувствуешь себя много счастливей, чем в понедельник утром (даже когда тебе двадцатник).

В прошлых жизнях - звучит пошловато, чем бы заменить? - ну, скажем, в гипотетических вариантах моего иноморфного существования - мне не довелось побывать, я уверена, ни Снежной Королевой, ни (угрюмо мечтавшей преодолеть комическую свою тучность) дворовой снежной бабой.

Итак, пятница, вечер.

За окном, словно снасти парусного корабля, поскрипывают на ветру пальмы.

Это снится. Нет, не снится - потому что не спится. Или всё-таки снится? А не спится - во сне?

Какая разница.

Какая мне разница, если я вижу рассвет февраля в моей и только моей, навсегда милой моему сердцу Ингерманландии. Дразнят глаз дикие зимние облака, с резкой, языческой, багрово-золотой подсветкой. Они беременны громадными сугробами, которыми разродятся уже сегодня. Я вижу брюхатые облака, отяжелевшие мегатоннами магической манны, - и, когда я выхожу на крыльцо моего Дома, чтобы, вначале осторожно, а потом полной грудью вдохнуть ножевой, колюще-режущий запах этих облаков - металлический запах приближающегося снега, - чистый, первородный запах, который нежно и мощно хлещет с небес, проникая через ноздри, словно крепчайший нашатырь, в самую сердцевину моего мозга, - в тот момент я знаю наверняка, что этот запах призван возрождать мёртвых. И в то же самое время он, этот запах грядущего снега, есть такая уж передозировка жизни, что мне отрадно умереть прямо сейчас, потому что здесь, в моей зимней сумеречной Ингерманландии, смерть сладка, как сладка жизнь, - и для души, соприродной именно этому лоскутку планеты, нет между ними никакой разницы.

И, чтобы растянуть это счастье, я возвращаюсь в Дом.

Какое мне дело, в какой именно точке Земли пребывает сейчас - счастливо не ощутимая мной - моя физическая субстанция и какой сейчас месяц на солнечном или лунном календаре людей, - если я отчётливо вижу, как белые точки-тире-точки-точки-тире-точки-тире-точки-точки-тире - эти густые строки белоснежной морзянки - начинают, под углом в сорок пять градусов, ярко пересекать площадь моего пепельно-серого окна? И возникает полузабытое, милое, школьное слово "биссектриса". И кто-то вкладывает в мой ещё не до конца отверстый слух:

Та-тА, та-тА, та-тА, та-тА-та,

когда уже не надо слов.

И снег скользит по биссектрисам

из всех углов, из всех углов...

Но вот словно бы лопается, созрев, перезрев, невидимый гигантский стручок - и улитка слухового лабиринта обретает зрячесть, и отверзшиеся глаза - алчной воронкой зрачка - начинают мощно всасывать не слышный никому ритмический перестук крохотных молоточков о крохотные наковальни - и незримый всадник уже вставил свою стопу в крохотное стремечко, - и вот именно в это самое время (хотя какое-то далёкое, словно бы ложное чувство шлёт мне сигнал, что я лежу на пляжном полотенце, с которым только что сбегала с горы - на берег - кажется, Эгейского - моря) - именно в это самое время снегопад заканчивает свою таинственную работу.

И я с безнаказанной жадностью вбираю в себя его целебный, благостный, блаженно-заснеженный результат.

выпавший снег

уже обнажил

чёрную краску ворон

кажется

именно снегопад

отворил ворота

близкого кладбища

ребёнком

с обложенным ватой горлом

уже выздоравливая

видишь в окне

густо идущий снег

если кто-либо знает

другую природу счастья

пусть назовёт

...На этом я сладко засыпаю. Или сладко просыпаюсь. Какая, в сущности, разница?"

Глава 3

Сон, показанный мне на моём рабочем месте

А вот когда во сне мне удаётся уснуть - это, конечно, благо, благодать, милосердный отдых. Например, когда я вкалывала во славу Троглодиты, то есть сторожила ящики неизвестно с чем - у меня постоянно случались страшные переходы из обморока в обморок, когда я проваливалась куда-то, откуда никак не могла выбраться, а в это время слышала, что пришли грабители, и чувствовала, что они с силой тормошат меня, поскольку мокрушничать не хотят, а хотят разойтись со мной по-мирному, по-доброму, то есть пустить по кругу (поставить на хор), и всё - алё-улю - делай ноги, живи. И вот они тормошат меня за плечи, но я никак не могу проснуться, никак не могу проснуться, никак не могу проснуться, а когда просыпаюсь - или мне это лишь кажется - понимаю, что никого нет, а есть только будка и я, сидящая в будке, и адски душно от пыльной электрической батареи, а снаружи ночь и снег, и забор, и ящики, и луна, ночь и снег, и забор, и ящики, и луна, ночь и снег, и забор, и ящики, и луна.

А потом мне, как всегда (кроме выходных), надлежало идти в этот долбаный Проектный институт и садиться за кульман. У меня в заначке были кое-какие способы втихую давить подушку (хотя никакой подушки не предвиделось), то есть дрыхнуть внаглую, - способы, вынесенные, что называется, из альма-матери. Ведь учат же в институтах чему-то практическому, прикладному, а вы думали - нет?

Но на службе эти способы уже не годились: в институтские-то годы мне выпадало счастье сидеть на задних рядах, притом довольно просторных аудиторий, то есть среди ста пятидесяти бедолаг, находившихся в разных фазах сна (так и слышу - то тут, то там - глухой яблочный стук созревших голов), - и профессор, который, в силу своей интеллигентности, пытался добудиться до каждого индивидуально, просто не поспевал. А на службе я тянула лямку тет-а-тет в душной комнатушке с шефиней, бесполой администраторшей (чёрт бы побрал эту кривоногую кобылу с перекошенным ртом), - и что прикажете делать?

И тогда я изобрела прозрачные распорки для век. Ну да: миниатюрные пластиковые распорки - даром, что ли, я инженер-конструктор? Благодаря ним, я приспособилась спать с открытыми глазами. Много бы дала за то, чтобы посмотреть в это время на выражение своих очей... Хотя - смотрели "Заводной апельсин"? Ну так вот. Кстати...

Сейчас попробую восстановить по памяти один из моих снов на службе (не помню - "на основной" или у Троглодиты).

Авторское кино

(автор неизвестен)

Эпизод 1

Стою возле бункера внутри чьей-то квартиры.

Вход в бункер - это массивный деревянный шкаф старинного вида. С дверью-вертушкой - как на входе в офис, отель или банк.

Через этот бункер мне нужно из квартиры как можно скорей убраться. Опасность! Опасность!

Но, сколько я ни верчу дверь, вход в глубине шкафа не открывается. Там, где должен быть вход, возникают лишь новые деревянные пластины-перегородки, всё новые, новые, новые - они нарастают, наслаиваясь друг на друга, словно перепонки летучих мышей.

Похоже на то, как это бывает, когда никак не можешь попасть в рукав одежды со сложносоставной подкладкой.

Эпизод 2

Наконец я понимаю, что эту квартиру можно покинуть и другим способом.

Поднимаюсь по лестнице. Словно в отеле, она покрыта ковром. Он вишнёвый, видавший виды.

На одной из площадок - маленький бар. Возле стойки - три человека. Ближе всех ко мне стоит примечательный господин в сером костюме: господин очень большой, толстый и рыжий. Но не ярко-рыжий: волосёнки у него редкие. Возраста у него нет. В целом он выглядит как розовый целлулоидный пупс.

Я спрашиваю: "Вы - пан Камержицкий?" - "Да, - отвечает он. - Казимер Камержицкий. Архитектор". - "Мне надо вам кое-что рассказать..." - "Пройдёмте в мой кабинет..."

Его взгляд полон доверительной задушевности (какую почти натурально могут изображать лишь лица при должности).

Эпизод 3

Это тесное помещение с нарами в два ряда - под углом друг к другу.

Двое сидящих на нижних нарах жуют бутерброды.

Кроме них - и меня с паном Камержицким - в кабинете никого нет.

Хочу ли я бутерброд, спрашивает меня пан Камержицкий.

Я говорю, что хотела бы чаю. (Вообще очень хочется пить.)

"Чаю?.. - переспрашивает пан словно бы удивлённо. √ Сейчас принесу".

Эпизод 4

Казимер Камержицкий долго не появляется.

Спрашиваю едоков, когда же он принесёт чай.

"Никогда", - следует ответ.

"Сколько же мне тут придется сидеть взаперти?" - возмущаюсь я.

"Всегда, - говорит с набитым ртом один из жующих. И уточняет: - До самой смерти".

"Почему?" - спрашиваю я. (А про себя: почему он цитирует Аввакума?)

"Так... Здесь все пребывают до самой смерти".

"Но почему?!" - не унимаюсь я.

"Потому. Это тюрьма".

Эпизод 5

"Хочешь?" - один из них протягивает мне потрёпанный иллюстрированный журнал. Довольно тонкий. Один на всю камеру.

И я вижу страшные ожоговые рубцы на его вытянутой ко мне руке.

"Откуда это у вас?"

"Откуда?" - словно передразнивает он - и сбрасывает с плеча халат. (Кстати, оба моих сокамерника одеты в халаты - вроде больничных.) Я вижу ужасающие ожоговые рубцы, корёжащие всю правую половину его груди.

"Откуда это?"

"А из бани".

"Из бани?.."

"Ну да. Из бани. Только не обычной. Не той, что ты думаешь".

"А какой?"

"Узнаешь. Все здесь проходят через баню. Выживешь - твоё счастье. Или несчастье. Это как посмотреть..."

Эпизод 6

Я стою у входа в скудно освещённое помещение. Оно обширное, не видно конца, а потолок низкий.

Первое, что бросается в глаза, - длинные оцинкованные корыта.

Первое чувство - запах: пара и жареной крови. Какая-то смесь кухни с... баней.

Баня!

Я вижу голые измождённые тела, бездвижно лежащие в этих оцинкованных корытах. Под каждым корытом трудится-бесится пухлое пламя.

Часть тел - варится. Весело - белыми кудрями - булькает по бокам их вода.

Другие тела - жарятся. Это те, у кого вода уже выкипела. У таких, из лопнувших телесных корпусов, вытекает кровь - и тут же, поджариваясь, застывает серой крупнопузырчатой массой.

Главное - все они живые.

Лица исковерканы мукой живых.

Но это уже не человеческие лица.

При этом - тела не кричат.

На крик нет сил.

Эпизод 7

Как-то невозбранно я спускаюсь по лестнице...

И попадаю в прекрасный сад.

Он похож на┘ райский.

Да он райский и есть.

Итак: это рай.

Но я знаю, что одновременно - это тюремный двор.

Кроме меня, здесь никого нет.

Меня никто не ловит, не преследует - и от этого как-то беспокойно.

Потому что меня должны ловить и преследовать.

До самой смерти, матушка.

Очень хочется пить...

Я подхожу к каменной, встроенной в стену чаше, в каких хранится святая вода. Чаша обрамлена каменными цветами и листьями.

Но она, чаша, оборачивается телефонной будкой.

Я захожу в неё - и вижу настенный телефон.

Но кому же звонить?

Кому жаловаться?

И на что именно?

Телефон исчезает.

Я снова выхожу в райский сад.

Это, по-прежнему, - внутренний двор тюрьмы.

Эпизод 8

Внезапно чувствую облегчение.

В моё лицо (всё ещё раскалённое после бани) щедро летят брызги ледяной, свежей воды!

Передо мной стоит пожилая монахиня, полная, румяная, и брызжет мне в лицо из пластмассовой ёмкости, предназначенной для орошения цветов.

Это монахиня-клариссинка. От головы её в обе стороны, почти горизонтально, торчат - словно надломленные рога - белые, жёстко накрахмаленные треугольники. Сверху головного убора - чёрное покрывало. Чёрно-белая - нарядная, как сорока.

"Господи! Откуда вы взялись?" - я - ей, сквозь слёзы благодарности.

"Правильно делаешь, что поминаешь вслух Его, дитя моё. Милосердие Господа безгранично. Вот поэтому я здесь. Чтобы помочь тебе. И таким, как ты".

На словах милосердие Господа безгранично я начинаю безудержно рыдать. Я как-то всем сердцем понимаю, что это именно так. Удивляюсь, что не понимала раньше.

"За что тебя посадили в тюрьму?" - она кивает на здание.

(Кстати, оно похоже на школу. Ничего зловещего. Или зловеще оно в той мере, в какой таковым является здание школы.)

"Ни за что!.. - кричу я. - И других - тоже ни за что!!.."

Она смотрит на меня с ласковым недоверием.

"Так почему же ты отсюда не уедешь?"

"Но на чём же? У меня нет машины".

"Это проще простого. Бери такси. Вон оно. Такси всегда здесь".

На этих её словах ко мне, медленно шурша по крупному красному гравию, подъезжает такси.

"А куда мне ехать? Ведь мне надо пожаловаться!"

"Скажи: в Министерство. Шофёр знает".

Эпизод 9

"Пристегнитесь", - говорит мне шофёр.

(Я в Европе, - констатирую про себя с облегчением. - Русский сказал бы: накиньте.)

"Куда едем?" - шофер.

А это уже по-русски. Обобщение, принятое средь эскулапов и мусоров.

"В Министерство".

"О'кей".

Так где же я?.. В какой точке Земли?

Едем.

Дорога.

Никакая.

Всякая.

"И всё-таки, - затеваю я несвойственный мне разговор с шофёром (неуклюжая форма благодарности) - это странно..."

"Что именно?"

"Сначала говорили, до самой смерти там буду гнить. Я преспокойно вышла. Никто не преследует. Абсурд".

"Никакого абсурда. Они сейчас прибудут сюда".

"???"

"Пристёгиванием ремня, только что, вы зажгли красную лампочку на контрольном реле тюрьмы. Так здесь устроено".

Эпизод 10

Они приехали. Они сейчас будут избивать меня чёрными резиновыми дубинками. А потом зашвырнут в крытый кузов. И захлопнут дверь.

Таксист ссаживает меня. Он дружески здоровается с ними.

Стороны перебрасываются свойскими репликами: как жена? а у тебя? а сын? а бронхит прошел?

Они открывают кузов. Там лежат худые тела трупов в чёрных костюмах. Они сложены ровно, как поленья: синеватыми голыми стопами - строго наружу.

И тут я пускаю в ход мой испытанный (а также: испытывающий) приём. Я начинаю отчаянно трясти головой.

Трясу головой - с огромной силой!

Сейчас отвалится!

И - о, счастье! Плотная студневидная сфера вокруг моего лба как бы слегка разрежается.

Сквозь её прорехи - как сквозь порванную ткань - я начинаю видеть другую реальность.

Понимаю, что спала.

Что просыпаюсь.

Что сейчас проснусь.

Но понимаю также, что не хочу просыпаться. Потому что мне интересно!

Я хочу досмотреть свою жизнь до конца".

 

Глава 4

Money, money, money...

и если в стену выходит окно

не сможешь долго в том доме жить

и если заметил в глазу бревно

не сможешь больше глаза любить

и если нашарил в колодце дно

не сможешь как прежде ту воду пить

и если тебе показали кино

не сможешь только зрителем быть

Как вам понравится такая сцена: дверь распахивается, в комнату врывается зарёванная она, а реплика у неё при этом такая: сволочь!! О, какая он сволочь!! Что такое, что случилось? (реакция встревоженного хора). Он!! вопит, воздевая руки к потолку, распатланная героиня. Одолжил мне тридцать рублей!! А когда я пересчитала их сейчас - оказалось - всего двадцать пять!! А отдавать-то надо - тридцать!! А ты понимаешь, ч т о мне пришлось для него делать, чтобы он одолжил мне деньги?!! Нет, ты представляешь, ч т о мне пришлось делать?!!

Тут хор, конечно, начинает громко выпевать: кто это?! кто это?! Ах, назови имя этого подлеца!!.. Кто это, кто это?! Назови имя этого негодяя!..

Героиня называет имя подлеца: оно не очень редкое, но зато, что и требуется, античное: Александр. И ещё одна удача: в отличие от античных своих тёзок, данный Александр располагает телефоном. Вот номер.

Словно борзая, бросаюсь я в коридор, к телефону, жадно хватаю трубку, и при этом успеваю себя спросить, почему подлец - некий Александр, если она "ходит" с Камержицким - точней, ходит к Камержицкому - которого зовут Игорь, но, не успев себе же ответить ("да мало ли на свете подонков"), слышу старушечий голос:

"Вам кого?"

"Александр-р-р-ра!!" - это имя я выкрикиваю так кровожадно, словно захлёбываясь плотоядной слюной (хотя на часах полночь, и следовало бы, как минимум, извиниться - но звонить позже нет смысла: упустишь время, так эта мразь скажет, что он одалживал девочке именно тридцатник, ни копейкой меньше, знать ничего не знает - и - поди докажи).

Старушка, несмотря на мою ретивую лютость, кротко переспрашивает:

"Александрова"? - и по её голосу, седому, как одуванчик, слышно, что она гораздо ближе к некой потусторонней субстанции, чем даже к своей телефонной трубке.

"Александр-р-р-ра! - хрипло рычу я, рассыпая округ щедрые искры. - Мне нужен Александр-р-р-р!! Антон, Леонид, Евгений, Константин, Семен, Анатолий, Николай, Дмитрий, Ррродион!!!"

"Доча, - ласково сипит старушка, да нет у мине никакого Александрова. И Родиона у мине тоже нету. Есть кот кастрированный, Мячик зовут. А чего тебе, доча, надо?.."

Влетаю назад, в комнату.

Сволочь!! Да он телефон неправильный дал! она вскакивает с дивана и выхватывает у меня из рук бумажку. А его адрес, адрес его знаешь? не унимается въедливый хор. Адрес... нет. Ну хотя бы зрительно? Да нет... Темно как-то было... Да и выпила немного... стипендия... А как же ты отдавать будешь? Он сказал, что сам позвонит... через неделю... Да кто же это такой?! Как ты к нему попала?! И за каким чёртом?! (Хор задает много, слишком много вопросов, но его въедливость можно понять: хлопоты-то ложатся целиком на его, хора, невыносливые плечи.)

И вот тут начинается речитатив героини. Оказывается, она эту сумму перехватила, потому что ей уже давно надо отдавать в другом месте. А в другом месте, месяц назад, она заняла потому, что пятнадцать рублей у неё попросил одолжить Камержицкий, а ещё пятнадцать ушли на свадьбу завкафедрой олигофренопедагогики и на похороны удавившейся от неуспеваемости сокурсницы... нет-нет, наоборот! На свадьбу неуспевающей сокурсницы и на похороны завкафедрой... Охо-хо, траурно поёт-завывает хор, а почему у меня не спросила? У тебя у самой ничего нет... резонно ответствует героиня, зачем я буду тебя напрягать... Да, но зато тебе проценты не надо было бы отрабатывать для меня, с особой мелодичностью выпевает хор, тем более - таким образом, каким ты для него, для этого подонка, уже отработала наперёд!..

В ответ на эту жестокую констатацию, героиня несколько секунд дико озирается, затем стеклянными глазами впивается мне в лицо - и как-то глухо рычит (как рычала бы, вероятно, самка койота, засядь ковбойская пуля ей в глотку): все они!!.. они!!.. они!!.. сволочи они все!!!.. (Истерика, тело валится на диван, занавес.)

А на следующее утро, когда она натягивает джинсы, из заднего кармана вываливается нечто похожее на фантик. Я этот "фантик" подбираю, он оказывается скрученным в тоненькую трубочку четвертным. Будучи на полпоколения старше, я, конечно, читала и слышала: если денежные купюры сворачивают в трубочки, то исключительно для того, чтобы протаскивать их в тюремные зоны - к диссидентам, сидящим за народ (очень точное определение). То есть: купюры (равно как и письма) минимализируются физически так, чтобы стать проносимыми в различных анатомических полостях тела, самой природой созданных словно именно для такой героики. Поэтому я просто подняла эти двадцать пять рублей и подала их девочке с мягкой рекомендацией - бумажные деньги не сворачивать, а то, в противном случае, и эта часть одолженной суммы сможет вполне даже пропасть. У тебя что, разве нет кошелька? риторически завершила я воспитательную реплику.

Она как-то странно на меня взглянула, и тут я вспомнила, что мне давно пора вытаскивать из стиральной машины заложенную в неё еще вчера вещевую начинку. И вот, когда я, предварительно встряхнув, уже расправляла над чердачной верёвкой девочкину джинсовую курточку, из мокрого нагрудного кармана этой одёжки (любовно мной сшитой по моднейшей выкройке) вдруг вывалилась - словно пережёванная - рыхлая масса, которая, при ближайшем рассмотрении, оказалась увесистой пачкой пришедших в полную негодность банкнот, достоинствами в полтинник и стольник.

 

Глава 5

Лепной потолок

(запись в дневнике через двадцать лет)

"Сегодня я была у дантиста. Весенний день. Это поистине новое чудо, это, как прежде, снова весна. Нет, не то... Какая боль и грусть в надежде ещё одну весну узнать. Ну и так далее.

И вот именно сегодня, как мне кажется, я наконец поняла, почему люблю - да, именно люблю - эти визиты к моему дантисту.

Я уже давно живу не в Ингерманландии, а совсем на другой земле, где всё другое, абсолютно всё. Но вот я прихожу к дантисту (что, плановым образом, происходит дважды в году), и он усаживает меня в кресло, которое, плавно откидываясь, превращается в подобие кушетки, - и мне, даже многократно ранее убеждавшейся в действенности обезболивающих средств, - мне, лежащей лицом вверх, всё равно остаётся с ужасом ждать сокрушительную атаку боли, которая легко и просто лишит меня статуса человека, - обычно в эти самые доли минуты я отчётливо вижу потолок.

Я вижу потолок в кабинете моего дантиста.

Это лепной потолок.

Такого здесь нет ни в одном доме. Ни в одном здании этого города. Возможно, его нет ни в одной постройке этой страны.

Но он есть в кабинете моего дантиста.

Лепной петербургский потолок.

Такой был в моей комнате.

Во многих петербургских домах.

Я никогда не думала, что потолок с лепниной - такая уж невидаль. Что его где-то (в богатой стране) может напрочь не быть. И потом: вот уж явно не предмет первой необходимости!

Так я думала.

(Думала? Разве я думала об этом? Конечно, нет.)

И вот я лежу плашмя в кабинете дантиста, лицом вверх, и лепной петербургский потолок, начиная медленно вращаться, сливается воедино с моим привычным ожиданием боли, с привычным страхом ожидания, с самой неизбежностью ожидания боли и страха, - и в эти мгновения я отчётливо чувствую, что счастлива, - я баснословно, нечеловечески счастлива! - потому что именно сейчас ты так близка мне, как не была никогда, и мы снова вместе".

 

Глава 6

В преддверии катастрофы

Вторая наша осень, про которую мы ещё не знали, что она - наша последняя, началась уже в августе. На кухне, куда, выпертые со своих дач беспрерывными дождями, раньше обычного вернулись соседи, к вечеру стали запотевать стекла.

Это было уютно и грустно. К концу дня, предшествовавшего катастрофе, - поздним вечером, когда все, кроме нас, улеглись спать, мы с ней сели пить на кухне чай - с разнообразными вареньями, которыми угостили нас мои соседи. Загородные летние утра, летние полдни, летние вечера, летние ночи - своей благодатью, сообща - видимо, аннигилировали в их памяти унизительные в своей неизбежности городские коммунальные свары и распри, но какой-то привкус от них, конечно, остался, потому что яркий балтийский янтарь яблочного варенья, рубин вишнёвого, берилл крыжовникового, нежно-жёлтый опал лимонного - являлись не только знаками ретроспективного замирения, но и, выполняя дипломатическую миссию, были ежегодной данью, учтённой в доктрине стратегического задабривания.

От горячего чая, от огня разноцветных варений щеки её разгорелись, она вспорхнула с табуретки, с грацией венецианской танцовщицы присела на край подоконника - и прижала пылавшую, словно скарлатинозную, щеку к запотевшему стеклу. Я села рядом и, повернувшись к окну, быстро вывела мизинцем:

NEC TE, NEC SINE TECUM VIVERE POSSUM.

Буквы получились чёрными.

В каждой из них, словно изначально, царила ночь.

Одним движением, заставив стекло слегка взвизгнуть, я уничтожила буквы, то есть промежутки между ними, а заодно и остальной мираж (то есть, как учат в школе, сконденсированный пар) - и вот кромешная тьма, словно чернила гигантского осьминога, залила весь оконный проём...

А знаешь, что я слышала однажды в доме отдыха? фыркнула вдруг девочка. Там одна мамаша, тупая такая швабра-библиотекарша, говорила по телефону со своим сыном. Он отказывался где-то там есть манную кашу. Эта дура - ему: "Ко-о-о-ока, ты же интеллигентный человек! А интеллигент... а интеллигент... - девочка прыскает, - ┘а интеллигент обязан съедать всё, что ему дают!.."

Я злорадно расхохоталась, стараясь делать это тише, чтобы не разбудить соседей, и в это время, сквозь хохот, мне послышался какой-то звук в прихожей.

Я прижала палец к губам.

Звук повторился.

Я прислушалась.

Это был осторожный стук в дверь.

Когда я пытаюсь восстановить с самого начала, час за часом, наш предпоследний день, моя память выделывает странное, весьма досадное коленце. Она лжёт, подсовывая мне вместо безнадёжного августовского утра (где дождь, казалось, рыдал от визгливых матюгов дворничихи) - вместо дождливого утра предосени - спелое и безмятежное утро июня.

Всякий раз, производя пристрастную ревизию своей жизни (целенаправленную эксгумацию неких бесценных останков), я спрашиваю себя: откуда взялся в моей памяти этот эпизод, явно не относившийся к нашей с ней истории. Этот эпизод, как мне кажется, не относился даже к моему одиночному бытованию, то есть я помню его чётко, но так же чётко знаю, что - такого рода отрада - вообще вряд ли могла иметь место в моей жизни. Подобные аберрации памяти, её подножки и каверзы насылают оторопь, но я доверяю своей памяти всецело, даже когда она лукавит (почти уверена, что делает она это из бескорыстных художественных соображений).

Но и это не всё. Я сознаю, что неизвестно как возникающее видение июня смонтировано моей памятью, причём встык, именно с тем августовским днём. То есть, я отлично понимаю, что кадр лжепамяти, о котором сейчас речь, явно июньский (натура, утро, солнце), но режиссёр монтажа, по каким-то своим авторским соображениям, прочно склеил его с августовским (комната, утро, дождь).

Итак, кадр из июня.

Я вижу себя где-то за городом - на автобусной остановке.

Стою одна.

Транспорта нет и, может, не будет совсем.

К счастью, это не имеет для меня значения.

Уютно, укромно, прохладно.

Безлюдно.

Хвойный лес.

Пруд.

Я вижу гривастую иву - словно бы акварельную вставку в масляной тяжеловесной картине. Ивовые пряди - изящные, сквозистые, серо-зелёные - самой природой разобраны в ровные, отдельные друг от друга колонны. Да: колонны с каннелюрами. Эти колонны похожи и на лошадиные шеи. Лошади нежно пьют пруд.

Вторая ива, более яркая, красуется на другом берегу. Она выглядит словно кузина - той, что стоит на моём. Её пряди курчавей. Пряди-ручьи и прядки-ручейки волнисто стекаются в мощные русла - и вот уж трепещут ниспадающими пологами фонтанов.

Невдалеке от второй красуется ещё одна ива: она похожа на дерзкого, гривастого, заросшего до бровей тинейджера. Предпочтя лес школьным урокам, ива-тинейджер платит Тарзану свою возрастную дань.

Сонный ветер, каждым своим порывом, пытается перемешать в гуще травы все цветы, все цвета, какие там есть, - красный, синий, розовый, жёлтый, лиловый... Ветер делает это так, словно равномерность окраски является для него мерилом гармонии, заветной целью. С каждым новым порывом вся эта разрозненная, разноголосая пестрота, кажется, вот-вот сольётся в какой-то единый цвет... в какой? Может быть, в полностью белый? (Одновременно всевмещающий- и никакой?) Вот возьмет и сольётся - подчинившись неукоснительному занудству школьной физики?

Но этого не происходит.

Стоя на автобусной остановке, где небольшой луг, прямо перед моими глазами, обрамлён зелёными и, в основном, чёрными елями (в гуще их щедрого, лохматого меха, посаженного на подкладку из драгоценного мха, предполуденные тени особенно мягки), - стоя перед лугом и обрамляющим его лесом, где тёмная зелень всегда выглядит живописней светлой, - я пытаюсь понять, почему так не люблю голых пространств. Глядя на маленький пруд, трогательно-грустный, даже угрюмый от полусомкнутых тёмных ресниц, я думаю, почему мне так уютно здесь, только здесь, в этом крошечном ингерманландском царстве - и думаю я об этом с честным старанием: ясное предчувствие того, что мне будет бесприютно в любой другой точке планеты, не оставляет меня - равно как и не оставляет меня ясное знание, что именно это со мной и случится.

Мысленно раздвигая щедрые меха леса, видя лес единой и мощной медведихой, я трусь щекой об её брюхо - косматое, кудлатое, нежное; пустоголовым зародышем я невозбранно блаженствую в её сумрачной, доброй утробе, но ни на мгновение не забываю, что мир снаружи гол, бесприютен и пуст.

Я не люблю неба без облаков, моря без волн. Что открывается взору и мозгу? Две совершенные голизны. Верхняя слегка вогнута - нижняя чуть выпукла. У этих плоскостей нет границ, которые были бы мне понятны. Обе они страшны.

Не выношу голых пространств. В них некуда спрятать себя от жизни, от смерти. Эти близняшки, с одинаковой алчностью, ждут меня в необозримой пустоте, залитой безжалостным светом. Они ждут меня в этой жуткой, залитой светом пустоте, чтобы предъявить мне невыполнимые, невыносимые требования.

Мне дороги такие июньские утра, как это, когда ярко-синий лак неба живописно закамуфлирован добрыми облаками - очень белыми и очень рельефными. Кажется, сонмы незримых, неугомонных ангелов сдувают пену, взбитую до густоты сливок (Бог бреется), - сдувают её куда-то вдаль, вдаль, к горизонту, где всей этой белой, дебелой, роскошной красоте назначено накапливаться, тесниться, таять и умирать, трансформируясь во что-то ещё более непонятное.

Облака, мимолетно царящие в центре небесного купола, преисполнены простодушной гордости за гипертрофированные свои формы - они щекасты, грудасты, бокасты, задасты - словно гипсовые матроны отравленных половой зрелостью ваятелей-школяров, - но при том облака не стоят стоймя, оцепенев и пылясь, словно бездушные идолы вожделения, но плывут, плывут - как написал один неизвестный русский поэт - плывут в свой непонятный миллиард...

┘А вот, без перехода, середина того предпоследнего дня.

Я тру красной резиновой губкой её крепкое тело, я драю вовсю её розовый, даже пунцовый, копчик...

Вообще-то копчик - самое косное место в человеке: тупее свиного копыта. Но у неё эта часть тела, как и остальные, особенная: копчик почти симметричен аккуратно выбритому лобку: треугольник сзади, треугольник спереди - да уж, Бермуды.

Она: Герберт тоже любил меня вот так мыть... (Я - мимо ушей. К счастью, шумит душ.) Она (пытаясь перекричать водяные струи): Герберт! мне! и ребёнка в ванной сделал! знаешь?! Нет, не знаю, говорю я. Сполоснёшься сама.

В комнате, где с утра мной вымыт пол, вытерта пыль, политы цветы, я зажигаю ароматические свечи. Больше всего мы ("мы"!) любим сандал и жасмин... Включаю что-то из нашего ("нашего"!) любимого кларнетиста...

Она, нежно-распаренная, словно заплаканная, в полураспахнутом халатике, распатланная, словно русская ива, садится пить чай. А вот Герберт никогда чай вприкуску не пил... Почему у тебя в пачке от "Космоса" лежат папиросы? спрашиваю я.

Зрачки у неё сейчас огромные, очень тёмные. Словно соски, которыми пару минут назад она зырила мне прямо в лоб. Да я коробку с папиросами уронила в лужу... Кстати, Герберт...

Ладно. Мне надо бы чем-нибудь заняться. У неё сегодня какие-то мнемонические припадки. Причём однообразного свойства. Пусть предается им в одиночку.

Слегка отодвигаю кровать.

Откидываю ковёр.

Отпираю дверцу.

Выхожу на Тайную Лестницу.

Здесь у меня есть работка. И я её завершаю. То есть дописываю пассаж: "ЧТО ТАКОЕ ФИЛЬМСОН".

"...Завистники правы: я хорошо сплю. Я вообще живу хорошо. У меня бесплатный билет в синема. Можно сказать, у меня есть Почётный пожизненный абонемент. Сразу несколько фильмов за один ночной сеанс. И все - высшего класса.

Кстати, каждый мой сон следует называть фильмсон. Безо всякого дефиса, именно так - фильмсон. Этот термин, конечно, похож на скандинавскую фамилию (Карлсон, Свенссон, Янсон, Густафсон, Торвальдссон) - да, на скандинавскую фамилию - что, с учётом Сведенборга, более чем уместно.

Фильмсон - это, по сути, сын фильма: он так же чётко структурирован, имеет превосходную раскадровку, изящно смонтирован, всецело подчинён художественной задаче - и безупречно озвучен. Он совершенен по всем параметрам - и мог бы претендовать на призы во всех существующих номинациях: за оригинальную идею, за лучший сценарий, за лучшую режиссуру, за лучшую операторскую работу, за лучший монтаж (о да!), за лучший саундтрек - и, наконец, за лучшие роли первого и второго планов.

Закавыка в одном.

Кого именно за всё это награждать?"

 

Глава 7

Тот страстный, странный день

Я подошла к двери и спросила, кто там.

Мне ответил знакомый голос.

Открыв дверь, я впустила свою подругу по давнему уже институту. Её фамилия была Петрова. Обычно она добавляла: да, Петрова! А что? Честная русская фамилия!.. (При этом - меня всегда подмывало уточнить: какие же русские фамилии считать бесчестными?)

Вместе с ней к нам вошёл новый день: было уже за полночь. Но не только новый день (последний для нас с девочкой) вошёл вместе с ней.

На пороге стоял типичный провинциальный ухарь, с мордой вороного необъезженного коняги (не пастернаковской), с гитарой и шпагой (вместо шпаги, следуя правде жизни, подставим в эту формулу флягу - то есть бутыль армянского коньяка); означенный чубатый шалыган был одет в новую дублёнку; длинный красный шарф делал весьма выразительную петлю вокруг его кадыкастого, горбатого горла; чёрные очи ночного гостя горели - ни дать ни взять Дон Хуан в исполнении активиста районной художественной самодеятельности.

Петрова мне кое-что уже рассказывала о своём новом кавалере - и теперь, в половине первого ночи, выкроила наконец времечко, чтобы привести его на смотрины (произвести фурор).

Петрову, видимо, бешено притягивала его внешность вороного жеребчика √ постоянно взволнованного, норовящего взвиться на дыбы и призывно заржать. Потому эта скептическая, очень неглупая женщина закрыла глаза на "всё остальное" и, с месяц назад, основательно мучая меня посредством телефонного аппарата, вывалила мне на темечко его закомуристое curriculum vitae (которое полностью совпадает с тем, что назовем anamnesis morbi) - и, что самое пикантное, вывалила всё это в жанре этакого развесёлого плутовского романа. Ни тени занудства из области скучнейших этических оценок. Сплошные хи-хи да ха-ха. Вот что бывает, если женщина хочет (или просит? как там поётся?).

Излагаю тезисно. Атанас Юбкарь (такая уж у него была фатальная фамилия; ударение на "ю") родился в городке Закарпский-Закарпатский, где крестился, женился, произвёл на свет мальчика Алёшу и, соответственно, развёлся. Явившись то ли причиной, то ли следствием последнего, заря новой жизни (по переписке) с баснословной мощью взошла в то время на востоке, в городе Ярославле, что тоже, если присмотреться, не Рио-де-Жанейро, но всё же ближе, нежели Закарпский-Закарпатский к сердцу нашей родины (любовная мотивация с патриотическим оттенком) - и - факт, который, опять же, не проигнорируешь, даже если захочешь: эпистолярной невестой Юбкаря являлась пребывающая в злом девстве областная прокурорша.

Короче говоря, Юбкарь, как скажут лет уже через семь в телерекламе, попробовал - и почувствовал разницу. (Коли быть откровенными до конца, он почувствовал разницу даже без предварительной пробы.) Далее: он вдругорядь женился, произвёл на свет мальчика Алёшу - и развёлся, причем, что самое поразительное, сполагоря.

Прокурорша вскинулась было подыскивать ему вдогон какую-нибудь скромную уголовную статейку, но что тут "пришьёшь"? Ведь не совращение же несовершеннолетней, верно? И всё-таки: хоть бы какую-нибудь завалященькую гражданскую или административную ответственность навесить! А попробуй-ка, навесь. Она ведь помнила, что уже в Ярославле, дабы не платить алименты Алеше закарпскому-закарпатскому, папаша Юбкарь оформился бедным студентом: делал вид, что учился то ли на инженера, то ли на повара, то ли на ветеринара √ какая разница? Прокурорша, обладая дважды могучим умом, женским и житейским одновременно (убойная сила), легко догадалась, что её суслик, поехав на заседание Малого совнаркома, своё обучение будет продолжать. Причём, вероятно, в течение всего периода своей половой дееспособности. Но где этого м┘дилу желанного, гопника голозадого, мухососа шелудивого, м┘дапёра пи┘дарванского (вот какие выражения, в силу профессиональной вредности, знала прокурорша!) √ где его разыщешь, когда заря новой жизни (по переписке) взошла для него уже в самом сердце нашей родины?!

"В городе Москва", как степенно выражаются ревностные хранители расы и языка, тридцать лет и три года (и даже, честно говоря, дольше) ждала-дожидалась сказочного своего жениха яркая, но пребывавшая в неприличном незамужестве Леночка, дочь знаменитой театральной критикессы, Кассандры Востроглазой. И если имя Леночкиной мамаши действительно являлось псевдонимом, то фамилия была настоящей, паспортной, отражавшей какие-то хитрые комбинации в геноме у предков, - комбинации, приведшие к тому, что признак, когда-то проявивший себя на деле, пошёл этим людям и в род, и в потомство, и во все их официальные документы.

Однако не только сверхзоркость, но даже и псевдоним, словно намекавший на пословицу "предположи худшее √ окажешься прав", не помогли Кассандре Востроглазой вовремя отбраковать злокозненного Атанаса-Пегаса. Так что у весёлого захолустного Казановы произошла √ не подвластная ни простому, ни самому зоркому разуму - страстная вязка с Леночкой Востроглазой (в весеннем Парке культуры и отдыха), причём, как простосердечно решила видавшая виды столичная Леночка, вязка совершенно внеплановаяспонтанная - но, конечно же, ой-ой-ой какая плановая для Юбкаря, который, едва произведя блиц-смену своего гражданского статуса, скоренько сотворил: себе - московскую прописку, слепошарой Кассандре - размен квартиры, а столичной супруге - ритуального Алёшу.

После чего заря новой жизни, с удесятерённой мощью - и притом нагло поправ законы природы - взошла на Западе: супруги Е. и А. Востроглазые, едва не убив друг друга за три лунных месяца совместного ведения хозяйства (вот где полакомилась бы леденящими душу фактами навсегда разъярённая ярославская прокурорша!), подобрались к каким-то грантам забугорных держав - и стремительно отбыли в прямо противоположных направлениях.

Однако самым пикантным в этом плутовском романе (а по мне, например, романе воспитания) являлось то, что несчастная (счастливая?) Петрова даже не знала о третьей (московской) части этой эпической матримониальной мутотени: когда Юбкарь временно вручил себя её ласкам, он как раз и стоял на пороге этой части, то есть уже положил свой зоркий - бьющий без промаха - глаз примака по призванию - на неоспоримые Леночкины прелести, которые могли быть сформулированы кратко, как объявление об обмене: трёхкомнатная крупногабаритная квартира в доме улучшенной планировки, семь минут пешком до метро "Аэропорт".

┘Обо всём этом Петрова, а за ней и я, узнала, разумеется, много позже. И вот, именно для того, дабы помучить ("дожать") перспективную сорока-с-чем-то-летнюю Леночку, то есть вынудить её побыстрей упасть на спинку (Шекспир) в столичном Парке культуры и отдыха (элитное жилище сторожмя сторожила старая Востроглазиха), Юбкарь жестоко исчез с её, Леночки, горизонта.

Однако солнце, исчезнув за горизонтом, над горизонтом же и восходит: только для иных глаз. Таким образом, Юбкарь возник пред очами дочери врачей и внучки блокадников, Нины Викторовны Петровой. (Забегая вперед, скажу, что, едва зайдя в мою комнату, он наклонился ко мне и, густо дыша шашлыком, изрёк буквально следующее: невеста ты, конечно, не слабая, но не первого сорта: всё же Питер - я, конечно, извиняюсь, не Москва.)

Несколько слов о том, чего стоило Петровой привести Юбкаря на эти роковые фурор-смотрины. Дело в том, что у Петровой, помимо честной русской фамилии, был на руках (именно на руках, так как в ясли его не брали) крайне болезненный годовалый сын, а во главе этого неполного счастьем семейства стояла мамаша Петровой - кажется, даже доцент (педиатр? психиатр? фтизиатр?). Вот, собственно, приданое, которым располагала Петрова-младшая. У иных и такого нет.

Поэтому, дабы отпустить молодую Петрову для, скажем так, более предметного общения с Юбкарем (до того оно, общение то есть, протекало чинно-эпистолярно), - для того, чтобы отпустить молодую Петрову на прицельный флирт с Атанасом Юбкарем, который приехал из Москвы всего на два дня и одну ночь (её он намеревался провести если и не с Петровой, то, по крайней мере, у Петровой), - для того, чтобы сменить дочь на её посту, то есть освободить Петрову-младшую примерно на сорок восемь часов от её почетных прав и обязанностей матери-одиночки - отпустить с тем, чтобы у неё - кто знает? - в недалёком будущем возникли бы почётные обязанности официальной супруги, - Петрова-старшая (педиатр? психиатр? фтизиатр?) пошла на такую сложную комбинацию замен, подмен, примазываний, подмазываний, просьб, приказаний, наказаний, улещеваний, лжи во спасение и просто лжи - что волосяной покров резко встаёт дыбом, стоит представить, какие профиты заполучило бы человечество, кабы ядерная энергия этих вечно роющих норы крольчих была бы применена в иных целях.

┘Галантиров, учтите, у меня нет, с этой моей не самой гостеприимной фразы и начался наш спонтанный сабантуйчик. Однако Юбкарь, сначала театрально опешив, словно изображая быка, злобно изумлённого бандерильей, уже в следующий момент живёхонько, с улыбочкой, достал из своего "дипломата" (у него был именно "дипломат") какую-то вокзально-киосковую снедь. Далее им был разлит коньяк (именно разлит, потому что Юбкарев мозжечок, ошалевший от выпитого Юбкарем накануне, отказался координировать движения его мышечного аппарата, и ручищи Юбкаря как-то криво, уродливо выплеснули часть бутылки на скатерть); далее: девочкой была поставлена на стол ещё одна коньячная бутылка - непочатая, которая хранилась ею, оказывается, в вентиляционном отверстии ванной (ого!); далее: Юбкарь был эскортирован (этапирован?) Петровой до той же ванной - с ласковой, почти эротической просьбой раздеться и встать под холодный душ; далее: в туалете он, со знанием дела, на римский манер, опорожнил свой желудок; далее: уже самостоятельно он снова прошёл в ванную и снова встал под холодный душ, а вот уже после этого (с удлинёнными и потемневшими от воды волосами, ещё больше чернявый, ещё больше смахивающий на жеребца) Атанас Юбкарь взял мою гитару.

Сначала он её долго, картинно настраивал (и в этом занятии стал похож на уездного приказчика), хотя настроена гитара уже была, но не мог же он вот так, ни с того, ни с сего, -без просу... И публика-дура, в лице девочки и Петровой, самочьими потрохами почуяв, что именно от неё требуется, взялась "по-женски" канючить, а Юбкарь, конечно, стал фордыбачиться (я не в голосе, да слова подзабыл, да не пел уж сто лет, да палец, блин, поранил, защищая честь дамы, да...). И тут девочка неожиданно взвизгнула: ой, ну не мучай же!.. - и тогда Юбкарь, в этот момент как-то особенно похожий на Шарикова-куплетиста, наконец нас, что называется, удостоил:

Мы были вместе так недолго, а расставались навсегда...

И закружила нас дорога по незнакомым городам...

Я на Аляске, ты в Чикаго, и между нами континент...

Без почты нам не сделать шага, не получить с письмом конверт...

Даже две самых чокнутых, самых прилежных прихожанки не могли бы слушать какой-нибудь магнификат с тем самозабвением, с каким эти две курицы внимали раскукарекавшемуся в моей комнате романтическому петушку. Явно недорезанному.

А мы ни в чем не виноваты. Я всё равно найду тебя...

По всем Соединенным Штатам, куда б ни бросила судьба...

Я вновь живу на побережье, но даже через столько лет

Зайду на почту, как и прежде, и запечатаю конверт...

Голос у него был ничего, терпимый, но зенки выглядели невыносимо глупыми (каковыми они бывают даже у неглупых людей, когда те напускают на себя экстра-значимости). Кроме того, Юбкарь, опираясь на вынесенные, видимо, из Закарпска-Закарпатского эстетические установки, считал необходимым поочередно изображать все те чувства, которые, по его мнению, содержались в этом каэспэшном шедевре, а именно: негу, томность, романтику (бр-р-р! подвесить бы за детопроизводящие органы), ну и, конечно, суровую мужественность. То есть: озвучание этого приблатнённого джентльменского набора было старательно продемонстрировано для всех нас. А вот очами своими, сверкавшими притом рррроковым цыганским огнём, глядел этот поэтически настроенный конюх на одну только девочку.

По плечам твоим, спелым колосом, льются волосы,

Только голову, только голову запрокинь...

Своей нежностью, своим голосом

Не покинь меня, не покинь меня, не покинь...

Всех милее мне, всех нужнее мне стала ты,

Даже каплей своею нежности не остынь...

Через сотни лет, через тысячи -

Не покинь меня, не покинь меня, не покинь...

Я полностью присоединяюсь к одному из самых грустных русских классиков, который вскользь заметил в связи с каком-то персонажем, что он-де красоты не понимал, а ценил только женщину в телесном смысле слова. Заметил-то классик вскользь, а сразил наповал. Ну а девочка сидит и шмыгает носом, то есть в прямом смысле - именно шмыгает, но при том бесслёзно. Может, плачет про себя? А с чего бы, если уж на то?

Он глядит на девочку, Петрова глядит на него, а девочка глядит в пространство. То есть как в окуджавском шлягере, только ровно наоборот. Здесь надо добавить, что я, в свою очередь, гляжу на всех них, а на Петрову особенно пристально, - и вижу, что Петрова ни фига не замечает. Вообще-то она замечает-подмечает как раз очень многое (тонкая натура), но вот на кого в упор уставился Юбкарь, она сейчас напрочь не видит. Впору бы дать ей какое-нибудь оптическое устройство с десятикратным увеличением. Хотя это вопрос не оптики, а, скорей, психологии - конкретный предмет для статьи в журнале "Здоровье" с заголовком: "ЗАГАДКИ ЖЕНСКОЙ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ СФЕРЫ" и с подзаголовком: "Симптомы острого отравления окситоцином (гормоном любви) и эндорфином (гормоном счастья)".

Наконец Юбкарь с хрустом, смачно, по-хамски потягивается. Затем, раскоряченной лапищей, подробно, со знанием дела, чешет свою поясницу. Облегчённо вздыхает √ от самого дна звериной утробы своей. После чего быстренько бросает округ пару блудливых взглядов - и завершает свой бенефис, прямо скажем, триумфально:

Трещит земля, как лесной орех,

как щепка, трещит броня,

а Боба вновь разбирает смех:

"Какое мне дело до вас до всех,

а вам - до меня?"

Но пуля-дура вошла меж глаз

ему на закате дня...

Успел сказать он и в этот раз:

"Какое мне дело до всех до вас,

а вам - до меня?"

Простите солдатам последний грех

и, памяти не храня,

печальных не ставьте над нами вех,

какое мне дело до вас до всех,

а вам - до меня...

Ну что значит - триумфально? Попросту говоря, Юбкарь, как заправский конферансье, логически подвёл публику к основному номеру программы. Слушай, Нинка, говорит он Петровой, у меня, знаешь, башка трещит! Ну прям, как лесной орех! Как щепка трещит! Особенно здесь (тычет заскорузлым перстом в точку шестой чакры) - словно там, блин, пуля засела меж глаз! (Такая у него, оказывается, эстрадная реприза была. Думаю, сымпровизированная.) Ой, а нет ли у тебя анальгина? квохчет в направлении меня простушка Петрова. Юбкарь ей (резко): да хрен анальгин поможет! Я к те, Нинка, на Гражданку не потащусь, я в дороге подохну! (мне, без перехода): а можно у вас заночевать?

Ой, рассиропливаюсь я (отпетая Флоренс Найтингейл), ну какие вопросы, а девчонка при этом громко шмыгает носовыми отверстиями. И нос-то у неё какой-то распухший... У тебя температурки нет? (То есть, произвожу одновременные действия: ей, рассеянно, руку на лоб: слава аллаху, температурки нет - а Юбкарю: ну какие вопросы!)

Это у нас (у кого - у "нас"? ну, у всех, кого я знала) негласный кодекс такой был: гость, тем паче иногородний, - это просто священная корова, честь хозяйке и благословение дому(ну, это как плод-эмбрион - если верить идеологически заинтересованным ремонтёрам разбалансированной демографии - да, то есть вот как плод-эмбрион - благословение чреву).

Происходит активная передислокация персонажей: я вызываю для Петровой такси, которое приезжает почти мгновенно - и забирает Петрову через левую кулису; я же, через правую, исчезаю в кладовке, где, в соответствии с драматургическим замыслом, сняв с крюка раскладушку, появляюсь на сцене с ней - и с репликой, спёртой из "Принцессы Турандот": что такое ни пуха, ни пера? (а это как раз раскладушка и есть); мы с девочкой, предварительно раскладушку застелив, ставим её параллельно нашему ложу, хотя и с известной к нему дистанцией, достаточной для того, чтобы навязываемое такими декорациями прелюбодеяние не свершилось в первые же пять минут, и, кроме того, чтобы все три персонажа в любое удобное для них время могли пройти арктическим коридором в антарктическую уборную.

Да, возможно, у человека узких, обывательских взглядов возникнет вопрос: как же Петрова... то есть как же Петрова так просто... в смысле: как же Нинка Петрова так запросто, без истерик и слёз - и, главное, без "дурных предчувствий" - как же она оставила своего дражайшего козла в этом капустообильном огороде?!

И, если данный вопрос возникнет у человека моего возраста, я скажу, что у него, как минимум, плохая память (и, если к тому же хорошее пищеварение, √ то это залог счастья, по Ингмару Бергману), и не стану советовать ему обратиться к какому-нибудь представителю Гиппократа, и даже не порекомендую ему активно, в огромных количествах, поглощать фосфор, а просто взгляну в его очи и проникновенно спрошу: а что собой являл интеллигент той поры, вы помните?

Несмотря на то, что Петрова жила у чёрта на выселках, сроду не имела законного супруга и, в усугубление тому, нагуляла внебрачное дитя, - несмотря даже на то, что в рано сдавшем теле она поддерживала здоровый дух регулярной сдачей бутылок, которые азартно подбирала во время колясочных прогулок с дитём (очень, кстати, удобный приработок: если дитё ещё компактное, - там, в коляске, много свободного места остаётся), - несмотря на всё это, а возможно, именно поэтому, да ещё потому, что закончила довольно престижный, но не нужный ей институт, имела в наличии мамашу-врача, бойко цитировала Хармса и Джойса, знала наизусть там-и-самиздатовского Бродского, могла выпить залпом, не дрогнув, пол-литра водки, сыпала словесами и фразочками вроде "интерполяция", "нех...ёво", "трансцендентально", "квинтэссенция", "не до пи┘ды ваще", "квиетизм", "подтекст", "онтологически", "усраться можно", "задний план", "плебисцит", "хрен тебе на лысый череп", ну и так далее, - она, вне всяких сомнений, была интеллигенткой - именно интеллигенткой она и была - и, более конкретно: она была интеллигенткой своего времени.

Здесь очень важно понять, что интеллигент, к какому бы времени он ни принадлежал (да, именно так: "к какому бы времени" - несмотря на смехотворный, мотыльковый срок этого недосословия), так вот: к какому бы времени ни принадлежала эта скудная, повидлообразная, подозрительно бурая прослойка (того самого пирога, который, после исторических перестановок, всегда достаётся гибридам гиен с осанистыми, напарфюмеренными скунсами), - здесь очень важно понять, что интеллигент - тоже человек.

И, в этом смысле, инструмент его познания столь же несовершенен, как у любого другого представителя рода хомо, будь то пьяный сантехник, неопохмелившийся слесарь или зловеще трезвый дворник, а именно: все они меряют окружающих на свой аршин. И, если сантехник твёрдо считает, что все его клиенты (все люди вообще) - сволочи (как он сам), то интеллигент взволнованно убеждён, что считать ежедневно пьяного в соплю сантехника сволочью - нехорошо, неморально, недостойно интеллигентного человека, потому что и он, в соплю пьяный сантехник - тоже человек; думать о проходимцах у власти, что они сволочи, - тоже нехорошо, неморально, недостойно интеллигентного человека - потому что они - тоже люди; осуждать их за человекоубийства тем более нехорошо, потому что человекам свойственно ошибаться - и как раз человекоубийства-то, запущенные на полный ход людьми у власти, ярче яркого доказывают, что люди у власти - тоже люди.

Короче, Петрова потому доверила своего козла соблазнам моего изобиловавшего любострастием огородика, что, вообще говоря, никогда мне не врала - и знала, что я тоже не подведу. То есть доверяла мне лично. И потом, помните? - интеллигентный человек обязан есть все, что ему дают... Ну не за волосы же тащить почти московского недожениха к себе на Гражданку, где в одной комнатке на троих сейчас уже спят - или, что хуже, не спят - её мамаша-эскулапша и годовалый младенец? Если бы он, кавалер, повлёкся на край Питера добровольно - ну, тогда ладно: можно было бы уложить его в пятиметровой кухне. А так... По крайней мере, у меня, её подруги, не наблюдается вопящего по ночам дитяти... Зато завтра они, то есть Петрова и Юбкарь - вместе! - пойдут в Русский музей! В Эрмитаж! Возможно, в мороженицу "Лягушатник"! Весь день для них - впереди! Вся жизнь! (Так, наверное, она успокаивала себя в такси, пока шофёр - одновременно с фирменным "куда едем" и "накиньте" - привычно кумекал, как бы содрать четыре шкуры с этой юродивой.)

Последнее, что я помню, проваливаясь рядом с девочкой в краткий сон (надо было вставать уже в семь), - мой интимный ей на ухо шепот: "Не будет у тебя трёхи до понедельника?" - и девочкин жест, когда она, шмыгнув носом, протягивает руку - и вкладывает в карман моих висящих рядом на стуле джинсов приятно шуршащую бумажку.

Глава 8

И вот наступило утро, но всё ещё длится ночь

Тем утром я направилась в царство Троглодиты - внеурочно подменить Василису Петровну. На "основной" работе взяла отгул, честно купленный стаканом донорской крови.

Ехала одиннадцатым трамваем на Васильевский остров, ловя себя на привычном удивлении. Последние годы меня брала оторопь оттого, что в этом полумёртвом, расхристанном, изуверски растерзанном царстве-государстве каким-то волшебным образом - и наперекор любой логике - всё ещё ходят трамваи. Почему-то поражала живучесть именно трамваев. В них, стареньких, было что-то сиротское и непоправимо одинокое. Ну вот представим, что регулярно ползает на работу, по регулярно бугристому гололеду, одноногий пенсионер девяноста лет. Казалось бы, он неизбежно должен околеть, стать частицей всеобщего оледенения. Но нет, ползает.

Спать хотелось ужасно. Ведь поспала всего часа три. Не представляла, как выдержу сутки. И вот - сюрприз: оказывается, Василису Петровну должен подменить кто-то другой, а мне надо всего лишь посидеть на какой-то лекции о международном положении.

Пристроившись в тёплом вонючем уголке, я, сквозь сон, слышала, как на призыв о рацпредложениях рабочий голос хозяйственно произнёс: предлагаю сдать бутылки, а средства отправить в Фонд мира!.. Затем возник гогот ("здоровый", и сиплый, и с кашлем - и всякий) - а ему, вперебивку, встречное рацпредложение: давайте лучше в Фонде мира попросим средства на бутылки. Или мне это приснилось?

А когда кошмар закончился, я, шагая по Среднему проспекту, долго не могла поверить, что свободна. Свободна! Времени в запасе оказалось так много, что хотелось даже немного оттянуть миг наступления нежданно-негаданной полной свободы. Свободы на целый день! А было всего одиннадцать утра!

Да: надо оттянуть. К счастью, оказалось, что занятость даже придумывать себе не надо: следовало ведь что-нибудь купить из еды... Хавчика, как говорит девочка. Там же, на Среднем, зашла в гастроном. Полезла в карман джинсов достать одолженную у девочки трёху...

А вытащила стольник.

Возле дома зашла в "Генеральский". Кассирша оказалась, к несчастью, в своём уме и потому, увидев сторублевую купюру, отказалась выбивать мне две бутылки кефира и сто граммов сыра. В магазине "Стрела" повторилось то же самое с поправкой на иной политес кассирши. Она сказала мне, буквально, - следующее: мужу своему яйца крути. С этим не до конца ясным заданием я двинулась в следующий за "Стрелой" молочный. Там кассирша дала мне рекомендацию совершенно иного свойства: пойти для размена в универмаг "Фрунзенский", но, поскольку там за здорово живёшь тоже не разменяют, следует сначала купить что-нибудь крупное, например, люстру.

Обогащённая этими не вполне стыковавшимися советами (хотя это как посмотреть), я обратила свои стопы домой.

Девочка должна была находиться в этот час на сеансе позирования, а ночной гость - у Петровой. Почему-то разбитая, взбираюсь по лестнице. Свет в коридоре не зажигаю.

Открыв дверь в комнату, я вижу на моей кровати два голых тела - лежащих как-то совсем порознь. Нет, почему "тела"? Так ведь пишут о мёртвых. А эти тела были вполне даже живые, хотя словно бы окаменевшие. Но их первоначальное движение я всё же успеваю заметить - то есть живые тела обращаются в каменные прямо на моих глазах, как в сказке: когда я открыла дверь, они отпрянули друг от друга: одно тело, покрупней, по-лягушачьи (по жабьи?) соскочило с другого, помельче, - и уткнулось своей лицевой частью в ковёр, предоставив мне на обозрение свои выпукло-вогнутые ягодицы с резко выраженной двудольностью.

Другое тело, словно залитое только что извергнутой на него вулканической лавой (отчасти так оно, вероятно, и было), окаменело лицом вверх; притом глаза, устремлённые в потолок, были настолько пусты, что походили скорей на глаза статуи, и, загляни сюда сейчас эскулап, ему потребовалось бы, полагаю, прижать к этому телу, по меньшей мере, раскалённый утюг, чтобы узнать наверняка, какие именно признаки - жизни или смерти √- в данном случае взяли верх.

Я делаю пару шагов к окну и, резко громыхнув, раздвигаю шторы, Затем говорю: детки, в школу собирайтесь! петушок пропел давно! И добавляю: давны-ы-ым-давно. (Что трудно назвать неправдой: настенные часы показывают половину первого.)

Потом я подхожу к телесам прекрасной Галатеи, чьи взоры устремлены сугубо ввысь (видимо, к Г. Богу) - и впихиваю меж её потных, липких, плотно сжатых бёдер сторублевую бумажку. Потом направляюсь, ясное дело, в ванную. Где хорошенько мою руки.

Если какой-либо мыслитель предположит, что "я поняла всё", а потому была "совершенно ошарашена", он жестоко ошибётся.

Во-первых, тот, кто "понял бы всё", ошарашен уж никак бы не оказался (ну, перепихнулись - тоже мне, восьмое чудо света).

Во-вторых, мыслитель будет ошарашен, скорее, моим заявлением: наличие в совместной постели нескольких голых задниц вовсе не является для меня неоспоримой уликой прелюбодеяния.

Это вообще не улика. Ни в его библейском, ни в бытовом, ни в судебно-медицинском смысле. Нет, не потому, что совершить грехопадение желавшие этого, допустим, не успели (прелюбодействуешь в сердце твоем), и не потому, что я хочу ввергнуть любителей (безнаказанного салонного трёпа) в схоластические дебри на тему "что же считать истинным прелюбодеянием", а просто потому, что для меня такое положение вещей вовсе не является неоспоримой уликой прелюбодеяния - даже в его "общераспространённом понимании, а именно: конгруэнтного соединения и плотного трения экстернальных органов репродукции.

В конце концов, не принадлежа к богеме в её стереотипном варианте (то есть к такой, как её мнит себе обыватель), я, в силу своей природы, могу вполне представить себе - себя же, полностью разнагишённой (если иметь в виду всего лишь совлечение земных одежд), мирно возлежащей рядом с раздетым мужчиной (раздетой женщиной) и расслабленно беседующей с ним (с ней) о некоторых натяжках в последнем фильме Брессона. Запретных яблочек для меня не было, увы, никогда - эти фрукты мне рано набили оскомину, испортили желудок, желчный пузырь, характер; они всегда были как бы в широком ассортименте, эти яблочки, - апорты, белые наливы, ранеты, макинтоши и т. п. - в любом для меня случае малопитательные и малоценные; хранить их было бы скучно и хлопотно, вкушать их мне уже давно расхотелось - так что я, пресыщенная нудистка, лёжа в постели, допустим, с принципиальным эксгибиционистом, могу позволить себе спокойное общение сугубо человеческого свойства. Ну нет во мне этого крысино-тараканьего рефлекса совокупляться "про запас"... (Сколько в одни руки? Женщина, вас здесь не лежало!!!)

Возможно, отсутствие "здравой оценки", то есть затхлой тривиальности, которая базируется на неоспоримой, извечной - вообще изначальной - победе "житейской мудрости" ("все бабы дуры, все мужики сволочи"), может быть, стабильное отсутствие у меня такой оценки в осмыслении различных "жанровых сцен" связано с моей невольной попыткой защитить себя - всеми силами защитить себя - от удушения этой самодовольной, победительной "житейской мудростью"? Господа, пусть я буду исключением в её полной и окончательной победе┘

Не скапливайтесь, вонючие парнокопытные!

Вы, разносчики насекомых!

Вы, их алчба и кормушка!

Пожалуйста, расступитесь хоть чуточку!

На вершок бы мне синего моря!

На игольное только ушко!

Ну, примеров (моей инстинктивной самообороны от "житейской мудрости") - сколько угодно. Допустим, в моей далёкой юности, я звоню некоему идальго, который одолжил мне интересную книгу, - благородному идальго, с которым я намедни интересно провела интересный вечер, - весьма нерядовому идальго, который, всячески интересничая, говорил о себе то и сё, пятое-десятое, и если не называл себя Алонсо Санчесем Коэльо, то лишь по той причине, что уже прочно вжился в образ Франсиско де Сурбарана. И вот звоню я этому Сурбарану по номеру телефона, который он, будучи не вполне тверёзым, записал на моей сигаретной пачке, уверяя меня страстно в том и этом, клянясь, ясный пень, тем и этим, - и трубку берёт женщина. Какие же "рабочие версии" мгновенно намечают следственные органы моего мозга?

Версия номер один: это его, благородного идальго, служанка. Версия номер два: это работница санэпидстанции (пришла к сеньору травить крыс-мышей, клопов-тараканов). Версия номер три: это соседка (заскочила за солью-спичками). Версия номер четыре: это сестра (невестка, кузина, племянница, тётушка, взрослая дочь от первого брака). Впрочем, это может быть и жена его лучшего друга, которая моему бесценному абоненту тоже друг - им она вполне может оказаться по той простой причине, что герой этой жанровой сцены, Франсиско де Сурбаран, лежит ужасно больной - потому и не взял трубку сам...

Короче, как гласит закон кого-то там шибко умного англоязычного, если утром в вашу дверь постучали, это, теоретически, может быть, конечно, и английская королева - why not? - но всё-таки гораздо более вероятно, что это ваша молочница...

Молочница?!

Куда там. Молочница в моём английском списке вероятностей стояла бы на сто сорок шестом месте. А в отечественном списке┘ в отечественном списке та, что ей при данном положении дел эквивалентна, не возникла бы вообще.

┘Пока я вожусь на кухне, пытаясь приготовить нечто очень вкусное и красивое из макарон и единственного яйца, звонит телефон.

"А где Ананасик? - робко осведомляется Петрова. - Уже ушёл?"

"Нет ещё, - говорю я нейтрально. - Сейчас позову".

Теперь я решаюсь войти в комнату только после прилежно упредительного стука. Всё-таки неловко смотреть на раздетых, когда ты одета. Впору самой раздеться.

Да-да!.. Да-да!.. дуэтом-дуплетом из комнаты.

Вхожу.

Оба уже облачены в одежды. Условно говоря, при галстуках и пелеринах.

Сидят за столом, совершенно, что называется, unperplexed (скажем так: ничем не отягощённые).

Кровать заправлена и разглажена. Раскладушка сложена. Вид у того и другого спального места довольно виноватый. В отличие от индивидов, их использовавших. То есть: у сидящих за столом - вид супербодряческий! Такой, словно они мысленно долдонят "позитивные" мантры из американских катехизисов: я люблю свою душу!! я люблю своё тело!! сегодня у меня - на редкость удачный день!! он сложится прекрасно!! все окружающие любят меня! все окружающие оказывают мне огромное содействие!

"Тебя Нина, к телефону", - говорю мсье Юбкарю.

Он делает страшную рожу - ещё страшней той, которой одарила его природа, машет руками и отчаянно шепчет: ох, придумай что-нибудь...

"Ананасик моется в ванной, - послушно лгу я в трубку. - Мы легли в семь утра, только что встали". (Про эпизод моего утреннего отсутствия Петрова не знает - откуда ей это знать!)

"А-а-а... - говорит Петрова - Ну, как вымоется, пусть позвонит... Я только с чистыми мужчинами разговариваю!.." (Угу, попыточка безоблачной шутки.)

"Оф корс", - говорю я.

Злая, вхожу в кухню, говоря себе: да уж! крутой вьюноша из "ПЛЕЙБОЯ". Ему бы "ПЛЕБЕЙ" в самую пору!

Затем я вношу в комнату макаронную запеканку, которая, как мне кажется, исчезает раньше, чем я ставлю её на стол.

Затем мы сидим и смотрим друг на друга.

"Тебя Нина просила позвонить", - говорю я известному лицу.

Никакой реакции.

Положение делается трудновыносимым. Я протягиваю Ананасику свою гитару. Ну не скажешь ведь иногороднему (а с учётом его изначальной географии - почти индийскому гостю): когда же ты наконец свалишь?! Ну как такое залимонишь этому захолустному магарадже?

И вот тут у меня начинают возникать первые подозрения. Именно тут, то есть сейчас.

Дело в том, что Ананасик как-то резко меняет репертуар. Если вчера он пел "По плечам твоим, спелым колосом, льются волосы", то сейчас его песнопения на удивление гендерно-нейтральны. Даже, я бы сказала, подчёркнуто-воспитательны. Всякое там "Бригантина поднимает паруса", "Если парень в горах - не ах..." - то есть, в целом, всё больше со смысловым упором на дружбу, крепкую мужскую дружбу - или же крепкую общечеловеческую дружбу, без какой бы то ни было дискриминации по половому признаку. И вспоминается мне цитата из Чехова, что-то вроде: "Ах, оставьте! Она мне просто друг". - "Как?! Уже?!" - "Что значит уже?" - "Ну, батенька вы мой, известное дело: сначала женщина бывает любовницей, а потом она - просто друг".

Господи, думаю я. Чехов, как мог, противостоял этой житейской правде, а противостоять-то он мог только тем, что ее, житейскую правду, фиксировал письменно. То есть расправлял эти мерзопакостности на распялках, аккуратно высушивал, пришпиливал мелкие тараканьи премудрости на классический стенд - сладострастно перед тем задушив хлороформом всех этих щетинохвосток, вилохвосток, сяжковых, бессяжковых┘

Неизвестно откуда на столе возникает бутылёк. Русская водка на русском столе чаще всего возникает неизвестно откуда. Это одна из важнейших характеристик её эзотерической природы. Деньги на неё тоже должны браться неизвестно где. В противном случае весь смысл энигматического процесса необратимо опошляется.

Стихийный тамада (то есть единственный, словно кандидат на безвыборных выборах) поднимает стакашку (он сейчас снова похож на Шарикова) и вылаивает:

В этой жуткой державе полей и морей

Даже водку - и ту нахимичил еврей!!.

Видывала я разные способы введения внутрь этого всерусского раствора жизни и смерти. Но способ, каким пила его девочка, я не видела никогда и, наверное, более уже не увижу.

У девочки ласково сверкают наманикюренные ноготки - овальные розовые карамельки. Легонечко-легонечко, словно стопочка выдута из тончайшего стекла стрекозиных крылышек и наполнена соловьиными вздохами, она эту стопочку приподнимает. Не говорит тостов, не стремится к синхронизации с другими; конечно же, не лезет чокаться, ни на кого не смотрит. Она - заколдованная принцесса эльфов, истомлённая жаждой, - которая сейчас зачерпнула наконец хрустальной водицы из хрустального родника жизни. Девочка запрокидывает головку, делая несколько маленьких круглых глоточков. Под кожей её нежно обнажённой шейки, скромно украшенной голубой веточкой вены - и родинкой, похожей на зёрнышко наливного яблочка (а также - мне кажется или нет? - маленьким свежим засосом), - под кожицей её шейки эти кругленькие глоточки перетекают строго вниз, строго вниз, словно отборная низка окатных жемчужин. Девочка не морщится, не крякает, не выдыхает, не закусывает, не констатирует "хорошо пошла", не рапортует - "первая - колом": она абсолютно никак не меняется в лице. Ну вот видели вы когда-нибудь хорошо воспитанное дитя, пьющее родниковую водицу, полученную из рук своей матушки? Ну вот такое, к примеру, дитятко - задумчивое, неземное, с бантиком и в кружевных панталончиках - такое, как на открытках, изготовленных ещё до Первой мировой войны? Так же и девочка: чуть-по-чуть, аккуратненько, словно откусывая белыми зубками, пригубливает она хрустальной родниковой водицы - сказочная принцесса лесных эльфов - и так же легонько ставит стопочку из-под водки на стол.

Снова звонит телефон.

Снова Петрова.

Снова - Ананасика.

Почти полное повторение первой сцены, с той лишь разницей, что я говорю: Ананасик не слезает с горшка, у него диарея: съел что-то не то. Вчера вы купили какую-то дрянь на вокзале, вот сегодня и аукается... аж в коридоре слыхать┘ Ах!.. - говорит Петрова, потому что не знает, что сказать.

Я вешаю трубку. Соседей нет. Пользуясь этим, с наслаждением выдираю из розетки телефонную вилку.

Возвращаюсь в комнату.

Слушай, сударь, говорю Юбкарю. Я сегодня спала всего ничего. Тебе не кажется, что неплохо бы проявить посильный гуманизм? В том числе по отношению к Нинке?

Юбкарь мнётся, жмётся, а до меня никак не доходит, зачем он, чёрт побери, тянет время. Наконец он говорит: ну ладно, только проводи меня, пожалуйста, до метро. А чего тут провожать? говорю я. Иди всё время прямо. Нет, говорит Юбкарь, я ведь не тутошний (да уж! - я, про себя: "нездешний"!), лучше проводи. Вот она тебя проводит (ударение на "она", мой кивок в сторону девочки). А я спать лягу. - Нет!! - как-то испуганно вскидывается Юбкарь. - Нет-нет!!. Ну мо-о-ожно - ты? Ну пожа-а-алуйста...

И вот мы на улице.

Что за чертовщина, думаю я, засыпая на ходу. Когда умираешь спать хочешь, когда такое хреновое настроение, кажется, что на тротуарах, везде, полно собачьего дерьма. Его и так полно, но в такие вот дни как-то особенно много... с верхом...

А хмырь молчит. Вот и хорошо. Сплю с открытыми глазами. Вышагиваю, как автомат- на автопилоте.

Возле входа в метро Юбкарь вдруг делает попытку меня обнять, я резко его отталкиваю, в результате фраза застревает у него меж зубов, притом буквально: он прикусывает язык. Слушай, говорит он (и, причмокивая, сглатывает кровь, которая всё-таки размазывается у него по губам), у меня к тебе будет громадная просьба. Взамен - что хочешь. Махнём не глядя. Обещаешь? (Господи, обмираю я, неужели девочку хочет забрать?!) Что я должна обещать?! рычу на самых нижних своих басах. Что я должна обещать, если я не знаю, о чём речь?! Короче, слушай, я тебе по гроб жизни обязан буду, что хочешь... Тут уж я не выдерживаю: кончай! Надоело!!..

Он вытаскивает довольно чистый платочек (ого! не ожидала) и, поплевав на него, а, затем, крепко вытерев губы, одаривает меня, что называется, моментом истины: вот что - ты Нинке-то не говори, ладно? - О чём не говорить? искренне не въезжаю я.

Но в тот же миг до меня доходит!..

Наконец доходит.

И почему он так долго сидел, доходит тоже. Чтобы остаться со мной наедине, сволочь. То бишь, стакнуться втихаря.

(А раскрой я ему, что только сейчас поняла - и это, - и то, чем они там у меня занимались, - разве он поверит? Впрочем, какое мне дело до вас до всех?!)

Не скажу, говорю я - и быстро иду прочь, потому что видеть его не могу, хотя её видеть не могу тоже. Кстати, сон как рукой снимает.

Домой, домой. Ну-ну. И кот мяукнул, ну, идём домой; но где мой дом и где рассудок мой?

Она сидит на кровати зарёванная.

Ну? спрашиваю.

Что - "ну"?..

Чего тут слёзки точишь? (А внутри такая ярость... Дымится, как глыба сухого льда... Сейчас бы асфальтовым катком┘ перевести бы эту амёбу в положенную ей двухмерность...)

Он сам лёг.

То есть?

Ну, сам лёг, вот сюда. (Показывает.)

А ты?

Ну, я думала, что это ты... Может, ты в туалет, ну а потом вернулась. (Сопли - ручьём. Утирается рукавом халатика.)

То есть ты думала, что он - это я?

Ну да... сначала...

А потом - тоже? (ударение на "потом").

Истерика. Выкрики: все они!!. Все они одинаковые!!. Только бы переспать!!. Только бы использовать!!. Даже не целуют - сразу трахать!!. У-у-у-у-у-у-у!!!

(Любопытная деталь - я, про себя.) А вслух: кончай выть, кокаинистка ты чертова!

Я не кокаинистка!

Ладно, проехали. Наркоманка широкого профиля. У меня тоже глаза есть. И всё прочее, включая мозги... И потом: откуда у тебя такие бешеные башли - думаешь, не понимаю?!

Это с сеансов...

Абсолютно верно - "с сеансов".

Пожалуйста! Умоляю тебя! Не думай так! Я только с Камержицким... Но ведь не за деньги же... Ну, разок с Александром... Так я ж ему потом отдала...

(Молчу.)

И вот с этим... ну и с тем, который как бы друг Джека! Так ведь тоже бесплатно!..

Слушай, ты хоть разницу улавливаешь? Я хоть когда-нибудь - хоть один раз - была я хоть раз против твоих бл┘док? Ты молодая баба, я понимаю... Но! С женихом! Моей подруги!..

Да какой он ей жених!..

Хорошо: с парнем моей подруги... с её молодым человеком┘ с хахалем её, кавалером, ухажёром! И у меня же дома... Ты... ты же, дрянь такая...

Её истерика в новой фазе. Выкрики: это он, это всё о-о-о-он!!. Это он, са-а-а-ам!!. Это они всё-о-о-о-о!! Это он, это всё о-о-о-о-он!! Это он, са-а-а-ам!! Это они всё-о-о-о!!

Сейчас соберешь вещички - и давай на выход. Это уже последняя капля. Я не потерплю. С парнем моей подруги!! У меня же дома!! Дрянь.

Куда же я теперь пойду?.. У меня же нет никого!.. Кроме тебя, у меня нет никого! На целом свете нет!..

Есть. И будут. Молодая ещё. Надыбаешь.

Ой, слушай, я подумала...

Ты? "подумала"? Этот процесс тебе не свойствен.

А имя-то его? Ты поняла, как его на самом деле зовут? Атанас! Слышишь? Атанас!! Это же Сатана!! Понимаешь?! Сатана!! Сатана, сатана!! И ещё: атас!.. Полный атас!!

Ты мне сейчас в анаграммы тут играть будешь?! Уже доигралась!

Ну хочешь, я на колени перед тобой встану?! Ну хочешь?!

Вот только посмей.

Бей меня-а-а-а!.. Избей меня-а-а-а!... Избей меня шваброй!.. До кро┘ (всхлип) до кро┘ (всхлип) до кро-о-о-ви-и-и!!.

(Тут уж меня разбирает смех. Как мне кажется, сатанинский.)

Это ты с Камержицким своим упражняйся. Или с кем-нибудь там ещё. (Закуриваю, сквозь зубы): так. Начала собирать вещи. Быстро.

Это он, это всё он!!.. Это он!! Они все!! Это он, это всё он!! Это он!! Они все!!

Даю тебе тридцать минут. Ты меня знаешь. Слушай внимательно. Твоей ноги. Здесь больше. Не будет. Обещаю.

Она, дрожа, начинает собираться. Выхожу в коридор, включаю телефон. В тот же миг он звонит. Это Петрова.

Он ещё там у вас?..

Не говорит "у тебя". Прочухала кое-что, слава тебе господи. Нет, говорю, он ушёл.

Когда?

Полчаса назад.

Спасибо.

Не за что.

Кладу трубку. Тут же звонок. Голос слышен не сразу. Наверное, из автомата. Наконец прорезается торопливый баритончик Юбкаря: слушай, ты только не передумай, лады? Нинке-то уж не говори... Я возле её дома┘ Помни: ты обеща...

Швыряю трубку. Перегар и шашлычная вонь разят даже оттуда.

Залезаю под душ. Главное - не уснуть. Не уснуть тут же. Но опять наваливается сон. Как громадный слон. И он же, сон, словно жидкость смерти, растворяет меня изнутри. Не поскользнуться бы. Не упасть. Не переломать хребет.

Вытираюсь.

Одеваюсь.

Возвращаюсь в комнату.

Она сидит на краешке кровати, в плащике. Возле ног сиротеют сумочка и сшитый мной рюкзачок. Ну да: сижу на полустаночке. Девчоночка фабричная.

Господи! Всё, что бы она ни делала - всё притворно. Всё, всё, всё! Всё с подвохом, с подкладочкой, с изнаночкой, с вывертом, с перевёртышем, чёрт побери! С "девическим коэффициентом". Этакий простонародный макиавеллизм.

Убирайся, говорю.

Ну, давай тогда обнимемся - навсегда, говорит она.

Совсем обалдела?! Да я тебя только потому шваброй не отделала, чтобы швабру об такую мразь не замарать.

Ах так?! Ах так, ах так, ах так?! кудахчет она, в такт втягивая сопли и жадно глотая их.

Да, именно так.

Кидается к окну, но я делаю подножку.

Растягивается на полу, из носа выхлёстывает кровь.

(Не много ли крови, господи боже, на сегодня?)

Смотрит на меня снизу, как побитое животное, и, похоже, ей нравится эта концептуальная композиция.

Номера художественной самодеятельности, говорю я, пожалуйста, в другом месте. Да, кстати: собери с постели всё белье, отнеси в стиральную машину.

Она повинуется.

Я курю.

Возвращается.

Неужели не поцелуешь?

Пошла отсюда. Давай-давай.

Ах так?! ах так?! так, значит?! так?! Не нужны мне твои деньги! (Достаёт сторублевую купюру.) Не нужны!!

Не сходи с ума. Деньги-то твои. Заработаны нелёгким, но честным проститутским трудом.

Ах так! На, получай.

Тут она делает самое пошлое, что может сделать дама её пошиба, перед тем, как "уйти навсегда": она рвёт сторублевку на мелкие-мелкие кусочки. Буквально на мельчайшие. Каждый, думаю, достоинством в рубль.

Рвёт их, разумеется, перед самым моим носом.

Ничего. Пару секунд перетерпеть.

Да, ключи давай. И не ищи встреч. Не выйдет. Скорее мёртвые с того света вернутся. Дрянь.

Шарит в кармане. Протягивает связку ключей.

Выходит.

Я, с облегчением, закрываю дверь комнаты.

Слышу её шаги, стихающие в конце коридора.

Хлопает входная дверь.

Стремглав, отодвигаю кровать - ныряю под ковер со страшными персидскими розами - открываю дверцу...

Какое счастье!

Я - у себя.

У себя дома.

Словно сквозь вату слышу, как на "парадной" лестнице, внизу, хлопает дверь...

Ложусь на свою милую раскладушку. Она скрипит, как парусник перед отплытием... Сейчас отчалим. Милая моя постелька... Спасибо, сестрица-подушечка... Спасибо, братушко-одеялко... Сейчас уснём... Исчезнем... Боже мой, как хорошо... Спасибо, Боже...

И, пока я блаженствую в своем сладком просоночном киселе, от меня отделяется некая субстанция. Возможно, двойник. Он хорошо виден мне со стороны. Вот как осьминог перед бегством выпускает чернильное облако, которое точь-в-точь принимает его, осьминога, форму... так же и я... облако моей формы┘

Сбегу┘ сбегу...

Уже сбежала...

Свобода.

...Мой двойник сидит на подоконнике. Рядом с ним лежит тетрадь, в которую он, чуть склонившись, записывает:

приласкали скупые дожди облысевший пригорок,

но река не торопится в радугу принарядиться

и не осень глазами усталыми - баба под сорок

так спокойно и зорко в холодную воду глядится

как счастливо дышать безо всякой надежды согреться

у распахнутых окон своей предпоследней свободы

и уже безразлично, куда на ходу заглядеться -

в Лету - в Неретву - в околоплодные воды...

 

Глава 9

Скрученные пространства

(запись в дневнике через двадцать лет)

"Две металлические лестницы. Винтовые. Похожие на те, которые остались от XIX-го века на европейских почтамтах и вокзалах. Например, в Петербурге, на Царскосельском вокзале.

Лестницы расположены примерно в десяти шагах друг от друга.

Сверкают металлом.

И мы с тобой, каждая по отдельности, находимся внутри этих винтовых лестниц.

Каждая - внутри своей.

Лестницы скручены так плотно, что каждой из нас невозможно высунуть даже мизинец.

Но мы всё же стараемся это сделать.

Подать друг другу знак.

Какой?

Взаимного притяжения.

Однако в стенках этих лестниц, скрученных до плотности капсул, всё же есть отверстия, проницаемые для солнечных нитей.

Вот поэтому я вижу твою лестницу-капсулу.

Вот поэтому ты видишь - мою.

И я знаю, что ты - внутри своей капсулы.

И ты знаешь, что я - внутри своей.

И - вот оно, главное. Мы обe знаем, что лестницы-капсулы - это не лестницы и не капсулы.

Это так только кажется.

Но что же они такое?

Это наши с тобой суверенные пространства. Каждая из нас накрыта и поймана своим частным пространством - абсолютно непроницаемым.

А на самом-то деле мое и твое непроницаемые пространства отделены друг от друга сотнями тысяч километров.

Может быть, сотнями тысяч световых лет.

Какая нам разница?

Но вот...

Как бы это получше объяснить? Благодаря некой силе эти пространства скручены сейчас так запредельно плотно, что - случайно - оказываются рядом.

Ну вот, допустим: служанки отжимают выстиранный пододеяльник. Скручивают с двух сторон, энергично, досуха, что есть сил. При этом узор, расположенный в одном месте ткани, вполне может вплотную приблизиться к узору в другом, даже очень далёком месте. Вероятность этого очень высока.

То есть мы, вроде бы, находимся рядом друг с другом. Но каждый из нас понимает: это козни пространства!

Его соответствие лишь собственным законам.

На самом-то деле: наши пространства так и остаются друг для друга в недосягаемой дали. Они разлучены, разведены по разные стороны некоего невидимого барьера изначально и навсегда.

Меж ними - сотни тысяч километров.

Или сотни тысяч световых лет.

Это не меняет сути.

Но мы, пользуясь случаем, продолжаем пытаться! Мы пытаемся просунуть наружу хоть кончик мизинца.

Дать посильный о себе знак.

А получается так, что каждая из нас просовывает даже руку! И ты, и я - мы умудряемся просунуть аж целую руку! Более того: вовсю растопырив пальцы, мы машем друг другу кистью.

Запертые внутри цилиндров.

Со стороны (да: я вижу это одновременно и со стороны) - вот такая картинка: два высоких металлических цилиндра напротив друг друга. Словно бы герметичных.

Из каждого цилиндра торчит, делая отчаянные знаки, верхняя человеческая конечность. Телесного, очень телесного цвета.

Нечто в духе Макса Эрнста.

Одно тело - это ты.

Другое - это я.

P. S. А через пару ночей мне приснились такие строчки:

Во сне, после жизни с тобою,

пришли две строки в конверте:

" Когда ты была со мною,

я не боялась смерти".

Ответ мой: "Какая нелепость!

Теперь ли бояться тризны!

Когда я была с тобою,

я не боялась жизни".

P. P. S.

КТО КАК СПИТ В ЭТОЙ ЖИЗНИ

Жирафы спят на коленях, завернув шею вокруг ног.

Львы спят на спине, сложив на груди передние лапы.

Крысы спят на боку, закручивая хвост к голове.

Так же спят и лисы.

Летучие мыши спят, подвесившись вниз головой.

Коровы спят стоя, с открытыми глазами.

У дельфинов полушария мозга спят по очереди.

То же самое происходит у китов.

Мигрирующие пернатые спят на лету.

Птица в середине стаи чуть-чуть шевелит крыльями.

Её несет воздушный поток.

Он создаётся всей стаей.

Потом её место занимает другая птица.

Водоплавающие птицы могут спать на воде.

А попугаи спят сходно с летучими мышами - вниз головой".

 

 

Глава 10

Чемодан

(запись в дневнике через двадцать лет)

"Мне всегда было страшно летать самолётом.

Но нет, не по общепонятной причине!

Наоборот, гибель в воздухе, посреди гламурной лазури и глазурованных облаков, мне видится несопоставимо элегантней, чем животные муки в отечественном лазарете, то есть в предбаннике морга, где разворован даже формалин. Да, это так: гибель посреди упомянутой гламурной лазури - мгновенный разрыв сердца, защитившего себя смертью от ужаса смерти, или гибель от любовного, рокового, инцестного соударения с грешной матерью сырой землёй - мне видится несопоставимо желанней, чем долгое, необратимо-бесследное растворение в беззубых старухах, их муках, их мухах, трупной амброзии, моче, рвоте, фекальном смраде, а также в совокупной гулаговской вони сортира, состоящей из беспощадно слезоточивой хлорки, зверских запахов гениталий и босяцких папирос.

Я пишу о самолёте потому, что ещё тогда, на Тайной Лестнице в Петербурге, где я пыталась спасти себя от всё нарастающей энтропии горя, я начала думать на тему: вот сяду в самолёт и улечу... улечу от девчонки... куда? Или нет: посажу в самолёт саму девчонку - и отправлю её. Куда? К растаковской матери. Да хоть и в открытый космос! Куда пытался сбагрить свою Хари вконец ошалевший Крис.

Уверовав в материализацию слов, я пыталась сочинять истории, в которых улетают куда-то на самолёте - то я, то она. И мы больше не встречаемся. Никогда.

Но тогда же я столкнулась с ещё одним непредсказуемым эффектом Тайной Лестницы, которая признавала над собой лишь свои законы - и не собиралась ни с кем делить свою власть

Иными словами, когда мне уже удалось составить ясный план рассказа про самолёт (вверяя ему, самолёту, миссию своего освобождения), я ощутила, что в меня вкладывают совсем другой текст - совсем другого смысла - и вообще иного "фасона".

Это было как бы повествование, ведомое мной из моего будущего. Ну да - воспоминание о будущем. Или... как бы это поточнее сказать... это был словно один из вариантов раздвоенной судьбы. Ну, вот как в истории упомянутой уже Елены Блаватской о незнакомом ей офицере - в истории, которую она писала на незнакомом ей языке. Оказалось, что такой офицер когда-то существовал и что он, по одному ему ведомым причинам, пытался застрелиться, но неудачно. Он лишь очень сильно ранил себя. Однако сдаётся мне, что в момент этого покушения на себя, именно в самый момент самоубийства, от его души отделилась некая субстанция - душа его двойника, который действительно погиб. Этот двойник офицера, действительно погибнув, попал в иное измерение - и вот именно он, именно оттуда, именно Елене Блаватской - и надиктовывал свою скорбную историю.

Получалось так, что чем чётче мной прорабатывался план рассказа, тем неумолимей в мой мозг вкладывалось совсем иное повествование. (Влагалось, как написал бы А.С.П.)

Сила действия, как всегда, была равна силе противодействия. Хотя - грех жаловаться: вложенный текст оказывался, на мой взгляд, гораздо интересней рационально задуманного. Короче говоря, не знаешь, где найдёшь. Искали отвлечённый философский камень, нашли конкретный фосфор, минеральный элемент, полезный для укрепления памяти.

Так что же получалось, исходя из вложенного в мой мозг повествования? Получалось, что мне пришлось уехать куда-то далеко - и уже никогда не вернуться... Получалось то, что мне даже и не хотелось возвращаться... Ну вот как душа, если верить прошедшим через клиническую смерть, ни за что не хочет возвращаться в поношенные декорации земной мороки.

Это были ошеломительные сведения. Поверить в них не представлялось никакой возможности. Признаться, они даже испугали меня. Однако в самой ткани повествования содержалось нечто такое, что, безусловно, привлекало меня.

Я не знаю, как это объяснить... Ткань повествования - при её написании (неведомой мне силой), а затем при прочтении, мной, - давала мне чувство покоя, отрады, даже блаженства, какое бывает, когда вверяешь свою судьбу кому-то другому - опытному, надёжному. Иначе говоря, когда сваливаешь свою судьбу на плечи кого-то. Хотя бы в мечтах. А сам - знай себе отдыхаешь. От себя ж самого.

Мне остаётся только переписать начисто, что у меня там, на Тайной Лестнице, получилось.

Вот этот текст.

Мне всегда было страшно летать самолётом.

Но нет, не по общепонятной причине!

Наоборот, гибель в воздухе, посреди гламурной лазури и глазурованных облаков, мне видится несопоставимо элегантней, чем животные муки в отечественном лазарете, то есть в предбаннике морга, где разворован даже формалин. Да, это так: гибель посреди упомянутой гламурной лазури - мгновенный разрыв сердца, защитившего себя смертью от ужаса смерти, - или вот: гибель от любовного, рокового, инцестного соударения с грешной матерью сырой землей - мне видится несопоставимо желанней, чем долгое, необратимо-бесследное растворение в беззубых старухах, их муках, их мухах, трупной амброзии, моче, рвоте, фекальном смраде, а также в совокупной гулаговской вони сортира, состоящей из беспощадно слезоточивой хлорки, зверских запахов гениталий и босяцких папирос.

А боялась я... Смешно признаться, какая ерунда привязывает иногда человека к жизни... У меня было много дорогих для меня мелких вещиц - память о том и о сём - о таком-то и о сяком-то, обо мне самой при других состояниях моей души: милые мелочи - сувенирчики, пёстрая дребедень бижутерии, письма в конвертах и без, стишки на разрозненных листках, флакончики и прочие маленькие ёмкости для косметических веществ (и всё это в одном ряду! позорно, зато правдиво), - да и просто повседневно необходимые предметы, теоретически заменимые, но пока - мои: щипчики для ногтей, фен, плойка, очки, набор авторучек, зубная щётка и т. п., а, кроме того, маленькие подарки, которые везёшь другим, но, пока везёшь их, они являются компонентами твоего земного багажа, так ведь? А лишь арсенал вещей (житейская кладь) и создает земную гравитацию - иначе индивид, как шарик, надутый невесомым газом, едва родившись, отчаливал бы в ледяной мрак┘

Я помню, какое забытое чувство уюта наконец испытала, когда, сменив за пару лет четыре дюжины углов на территории Европы и Северной Америки - завела наконец себе нечто стабильное, дававшее мне надежду на Дом. Дарившее даже само ощущение Дома.

Это была круглая жестяная коробочка из-под печенья.

В такой вот примерно коробочке хранила моя бабушка нитки-иголки, напёрстки, ножницы, резинки для трусиков, пуговицы, булавки, портновский сантиметр. Вот и я сложила туда (вытряхнув многочисленные мерзкие полиэтиленовые пакетики) то же самое.

Да, коробочка из-под печенья (масляного, витого, похожего на маленькие индусские тюрбаны) подарила мне чувство Дома. А она, эта круглая коробочка, тоже относится к таким "мелочам", которые... которые я боюсь потерять, летя самолётом.

Меня преследует такое видение: в днище багажного отделения есть маленькая дырка (про герметизацию и разгерметизацию я знаю, не надо меня поправлять), - так вот: есть маленькая дырка в самолёте, есть маленькая дырка в чемодане, и вот - через эти дырки - вываливается в открытое пространство крошечный, но дорогой мне предмет.

Гораздо выше вероятность потерять такие вещи в поезде, на корабле или в автобусе: обронил, закатилось, прошляпил. Но дело даже не в факте утраты, а в её форме. Когда я представляю себе, как из брюха самолёта выскальзывает и безвозвратно тает в бесконечной лазури крохотная, беззащитная частица моей одиночной, одинокой, единственной жизни - она валится, как снежинка, куда-то вбок - вниз - вбок - вниз, чтобы затеряться, исчезнуть навсегда, - когда я представляю себе это - крохотную частицу себя в голом пространстве, - я предпочитаю смерть предупредить, уснуть, только бы отключить мозг от этого зрелища.

И вот мне грезится-снится: я живу в Амстердаме, на канале Prinsengracht, в общежитии, вместе со своими студентами. По утрам, перейдя в два шага набережную, мы лениво попиваем у самой воды кофе с круассанами.

Однажды вечером студенты приглашают меня в кафе. Это кафе находится то ли на Leidseplein, то ли на Rembrandtplein - точно не помню, но там ярко, кайфово и шумно.

А один из студентов должен наутро лететь в Петербург. Лето, каникулы, вот он и летит. И он спрашивает меня - перед походом в кафе, не отвезти ли что-нибудь из моих вещей назад. Может быть, у меня накопились какие-либо лишние, обременительные вещи.

Лишних вещей у меня нет, но нет также и места для ночлега; у меня два чемодана, очень тяжёлых, потому что бумага тяжела (во всех смыслах).

И вот катишься, катишься, как бильярдный шар - сам чёрт не знает, куда: тебя то в лузу зашвыривает, то из лузы выуживает, и снова тобой играют, и снова тебя долбают, снова шарахают о борта этого странного пространства, и снова тебя несёт к чёртовой тёще, и трещит земля, как лесной орех, и небо снова перемешивается с землёй до однородного месива, а тебя снова катит, несет, швыряет - на миг тобой пропарывают кучку тебе в чем-то подобных, ох, как больно, как нестерпимо больно, - и тебя снова точечно бьют, тебя долбают, - и снова тебя несёт, на дикой скорости, и ты не видишь никого, не соображаешь ровным счётом ничего - и, на этом пути, который кажется тебе бесконечным, тебя, с размаху, сталкивают с другими шарами, и ты отлетаешь, и снова - невольно - разбиваешь кучки, группки, непрочные союзы таких же голых шаров, как ты сам.

Снаружи это выглядит так, будто ты меняешь жилые, а чаще нежилые углы. Но это так же верно, как и то, что углы меняют тебя. Углы предают тебя, передавая друг другу, углы обманывают тебя, обмениваются тобой, изменяют тебе - а в итоге, уродуя, изменяют тебя. Углы, мелькая, мельтешат так, что их невозможно восстановить в памяти (хотя ты помнишь наизусть многие страницы книг). То есть когда вынужден выживать таким способом, то, конечно, стремишься к состоянию минимальной навьюченности, ибо обратное, скажем так, значительно повышает твой шанс гибели всерьёз.

И вот, произведя довольно болезненную селекцию (и ни на миг не забывая об этом термине в контексте концлагерей), мучительно жалея, словно живую, каждую не прошедшую селекцию вещь, я аккуратно складываю в сторону кое-что лишнее (заодно - маленькие подарочки родственникам: такие-то уж крошечные, что это, скорей, даже не знаки, а значки внимания: почти нематериальные), аккуратно его упаковываю, аккуратно перевязываю - и несу пакет к улетающему в Петербург.

Войдя в нужную мне студенческую конуру, резко разящую марихуаной, я тотчас же вижу его чемодан. Изношенность этой клади, изрешечённой вдобавок, словно бы осколками снаряда, дает мне - возможно, нелогичную - гарантию её, этой клади, неприкосновенности со стороны петербургских таможенников. Иначе говоря, весьма притязательные, избалованные изобилием материальных потоков, невозбранно текущих к ним после падения железного занавеса, служащие аэропорта в моём городе, знакомом до слёз, вряд ли позарятся на блохообильные потроха такой-то уж рухляди. Я отдаю студенту свой свёрток, а студент, к моему ужасу, его распаковывает, приговаривая, что в таком виде мои вещи в чемодан не поместятся. И - распихивает их, в том числе крошечные подарочки, по дырявым углам своего кофра, добросовестно перемешивая мои нарядные пакеты в бантиках со своими грязными носками.

Дарёному коню, верблюду, ослу и т. п. - в зубы не смотрят.

Ладно.

Вечереет; меня ведут в кафе. Там компания уже в полном сборе. Парни набивают мне папироску. Я-то думаю, что внутри неё - расхожий голландский табак "Van Nelle", а обманщики, подмешав туда "дурь", уже предвкушают, что через пару затяжечек я начну безудержно хохотать. Обе стороны ошибаются. Конечно, тот факт, что к табаку щедро подмешана "дурь", до меня доходит только на следующий день - так сказать, в беспощадном свете ретроспективного анализа. Хохотать же я не начинаю по той причине, что "дурь" эта усиливает именно исходное настроение, а оно у меня далеко не радужное. Все цвета спектра в нем вытеснил лилово-чернильный, трупный.

Внутреннее настроение моё, большей частью, живёт в стиле саспенс. С самого "утра моей жизни" оно у меня примерно такое, каким его создаёт в завязках своих фильмов великий Хичкок. Поэтому, когда я вижу расхристанный чемодан студиозуса, моя тревога обретает новые градусы. Усилием воли, то есть рефлексом самообмана, я загоняю её в бездонное, тёмное узилище подсознания, а своей физиономии придаю бодрый, точнее сказать, бодряческий вид. И студенты, увидев такое моё лицо, вознамериваются мой "оптимизм" ещё приумножить.

Но каверзная "дурь" легко, одним коготком, отпирает тайный подвальчик, и загнанная туда тревога вырывается на волю титаническим, необозримым джинном, перекрывающим собой небеса.

Или объясним так: при виде чемодана я настроение своё выворачиваю наизнанку: убираю тревогу с лицевой стороны внутрь. А "дурь", подмешанная в табак "Van Nelle", возвращает ткани моего настроения её привычный вид. Ткань эта, после нескольких затяжек, вдруг, вспениваясь, берётся разрастаться. Разросшись вдосталь, она перекрывает собой небеса. Получаются какие-то другие, никогда мной не виданные небеса, словно над планетой Сатурн.

И я вижу самолёт, который летит, в сложносоставных небесах Сатурна, - и летит он, соответственно, из Амстердама в Петербург. В багажном отделении того самолёта я чётко вижу дырку - прямо в его днище - дырку, по сравнению с размером самого самолёта, может, и незначительную, но вполне достаточную, чтоб сквозь неё вывалились, притом бесследно, все мои вещи-вещички, включая сувениры, подарочки, значки внимания и бесценные мелочи.

В тесноте багажного отделения, притиснутый прямо к дырке днища и словно бы снятый крупным планом, сереет, обвязанный бельевыми верёвками, чемодан моего легкомысленного студента. Дыры в том чемодане - чудовищных размеров. Каждая из них - больше самого чемодана.

И вот я вижу, как сквозь эти дыры вываливается, вся, целиком, моя жизнь".

 

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

БОЛЬ И ВОСТОРГ ЛИКАНТРОПИИ

В своей XI-й книге Плиний говорит о крылатой саламандре, живущей в пламени критских плавилен. Стоит такой саламандре очутиться на воздухе и хоть чуточку пролететь вне огня, она падает замертво.

Леонардо да Винчи считал, что саламандра питается исключительно огнём; последний помогает ей также менять кожу.

Человек не способен непосредственно общаться с саламандрой из-за огненного элемента, в котором она обитает. Всё, с чем соприкасается саламандра, неукоснительно обращается в пепел.

В книге X-й своей "Истории" Плиний, тем не менее, заявляет, что саламандра не обитает в самом огне, но, проникая в самое сердце пламени, убивает его. Иными словами, саламандра настолько холодна, что от соприкосновения с нею огонь неукоснительно гаснет. Возможно, именно в погашении огня и заключается миссия саламандрового танца.

Кроме того, саламандры вьют в огне золотые коконы, которые придворные дамы, а иногда и принцессы терпеливо разматывают. Из этих тончайших золотых нитей они ткут баснословной красоты ткани, чтобы затем заказывать для себя самые изысканные одежды, наделённые магической силой.

 

Глава 1

Суд присяжных снов и дежурной бессонницы

Я не сплю. Так я думаю. Или мне кажется, что не сплю. Кажется, что думаю. (Думаю, что кажется то и другое.)

Я одна. Видимо, навсегда. Но всё равно предпочитаю не находиться в комнате. Именно поэтому и предпочитаю там не находиться.

Сволочь-человек! Раньше я жила здесь, на Тайной Лестнице, потому, что девочка в комнате как раз была. И мне активно мешала. (Именно мешала. Да-да: мешала! Хотя я и лгала себе, что девочка просто не захотела ко мне присоединиться. Она-то не захотела, это правда. Но главное в этой ситуации то, что я была этому только рада.)

А теперь я здесь, потому что в комнате девочки нет. Её нет нигде. Но появись она (хотя бы во сне!) - я снова ускользну на Тайную Лестницу.

Снова.

Снова.

И снова.

Ну да: ни с тобой, ни без тебя...

Так что честней (и, откровенно говоря, удобней) навсегда переселиться сюда, на Тайную Лестницу. Никому не морочить голову.

Как это случилось, что я приютила бездомную сироту? Сироту при живых родителях? Сначала приютила, потом выперла вон?

Да уж, филантропия!..

Хотя суть не в этом...

Суть не в факте "филантропии"... Суть в её, "филантропии", подоплёке.

Величайшая поэтесса, именовавшая себя поэтом (им и бывшая), разразилась однажды инвективой - в адрес одной якобы добродетельной родительницы, подкармливавшей молочком сироту. Тайный порок этой "филантропической акции" (с точки зрения поэтессы-поэта) состоял в том, что добросердечная родительница совершала упомянутую акцию вовсе не из сострадания к сироте, а потому что вступила с Господом Богом в торг. То есть именно в те торгово-рыночные отношения, которые, на мой взгляд, и составляют суть "веры" тех, кто и пукнуть не могут без того, чтоб мелко-мелко не потыкать в себя так и не дозревшим до кукиша трехперстием.

Итак, добродетельная мамаша пыталась вступить с Господом Богом в коммерческий сговор, точнее, в торговый договор, подписанный ею, правда, в одностороннем порядке: я-де, Тебе, Господи, золотой-алмазный-яхонтовый Ты мой, буду кормить сиротиночку, а Ты уж мне, Господи, вылечи от чахотки моё собственное дитятко. А что? Коммерсант коммерсанту глаз не выклюет. (Т. е. добродетельная мамаша считала, что Создатель - тоже коммерсант, ведь она, коммерсантша, создана по Его облику и подобию. Сложно найти контраргумент.)

Вот так обстояло дело. Казалось бы - "а чё такого?". Однако величайшая поэтесса, предпочитавшая именоваться поэтом, ценившая именно имплицитный мотив поступка, а не эксплицитную политкорректность, вынесла не подлежащий пересмотру вердикт: вот за это молочко той самой мамаше - в преисподней - да раскаленными угольками!

А теперь рассмотрим моё персональное дело.

Преступление: кукловождение.

Обвинение: обвиняется в кукловождении первой степени.

Возможно, такой статьи не существует в УК ни одного государства.

Тем хуже для всех.

Итак: некий человек вторгается (вламывается) в частную жизнь "другого" и, узурпировав власть Господа Бога, берёт все решения на себя. Он берёт все решения на себя, поскольку считает себя стопроцентно компетентным в вопросе, что именно составляет суть блага.

Вот он, мой "СПИСОК БЛАГОДЕЯНИЙ":

1. Решение, взятое на себя:

кому из "других" жить, а кому нет

(орёл или решка: рождение или аборт).

Нечто родион-раскольниковское заключается в этом. Он-то планировал "замочить" всего одну старушку, а "замочил", что неслучайно, аж четверых: старушку, её сестру-подружку, ребёнка во чреве сестры - и, до кучи, себя ("Я не старушку убил, я себя убил".) Мой случай таков же: четыре против одного: ребёночек, девочка, Герберт - и я сама. Гора трупов в финале "Гамлета".

2. Решение, взятое на себя:

какие именно знания

"другому" следует получать.

Да, я имею в виду этот долбаный-передолбанный пед. Зачем было её там восстанавливать? Ведь дебилу же ясно, что она никогда училкой не будет, даже если ей выпадет с голоду склеить лыжи! И если уж нужен ей диплом ради диплома, почему было бы не придумать что-нибудь повеселей? Что-нибудь поживей, чем ежедневные, вызывающие здоровую изжогу, журфиксы этих пошехонских дур, чьи "искания" естественно лимитированы... как бы это поточнее сказать... Чьи "искания" лимитированы стенками органа, который целомудренные греки, следуя природному устремлению к поэтизации, величали coleos, colpus, а прагматичные римляне, со свойственной им прямотой... ну да ладно.

"В некоторой улице жила, при родителях, девушка Оленька, а напротив, в собственном доме, жил молодой человек Пётр. Только увиделись они один раз на бульваре, и начал Пётр Оленьку звать: приходи, Оленька, после обеда в лес погулять. Сперва Оленька отказалась, а потом пошла. И когда, погулявши, воротилась домой, то увидела, что узнала многое, чего прежде, не бывши в лесу, не знала. Тогда она сказала: чтобы ещё больше знать, я завтра опять в лес гулять приду. Приходи, Петенька, и ты. И таким манером они очень часто гуляли, а потом Петеньку в солдаты отдали".

Вот такое окружение было и у девочки! С тою лишь разницей, что захолустные "оленьки" жили не "при родителях" - и уж тем паче не "в собственном доме", а перемогались в захезанной общаге как временно прописанные гости нашего города; "петеньки" же "гуляли" с ними отнюдь не "в лесу", а в той же самой общаге, - конкретней говоря, на общажных многострадальных койках, которые пищали, визжали и охали - всеми своими ржавыми, вывернутыми наружу пружинами, похожими на спирали дефектной, мутировавшей от алкоголя ДНК - и визжали те пружины как раз в унисон зверским глоткам бокастых девок, счастливо вызревших для репродукции телес. Так или иначе, моей подопечной (до встречи со мной) приходилось зачастую шляться по ночам на свежем воздухе; впрочем, тому способствовала - простота, она же широта нравов - её никто туда не прогонял.

Конечно, после переселения ко мне её общение с сокурсницами сократилось до аудиторных занятий. Но всё равно: эта губительная среда - эта, как говорят экологи, агрессивная среда! А отчего, если вдуматься, моя подопечная угодила в эту среду?

От моей поспешности. То есть лени. Надо ведь было иметь терпение, ещё раз терпение и много сил, чтобы девочку сориентировать в соответствии с её природными данными! Она бы сама изменила свою жизнь к лучшему. Я же, по-быстрому, сбагрила сиротиночку с рук: "восстановила в строю" (втиснула хоть в какую-нибудь социальную ячейку): одной заморочкой меньше. Как там у Цвейга? Малодушное сострадание есть нетерпение сердца, желающего поскорее освободиться от груза чужого несчастья┘ Так? (Цитата по памяти.)

3. Решение, взятое на себя:

какой именно работёнкой

"другому" сподручней добывать хлеб.

Да, здесь я имею в виду все эти, как принято говорить, весьма сомнительные, сеансы у раздолбаев-художников!.. А ещё и эти - домашние, уютненькие (факультативные) сеансы-сеансики! Которые, своей самой настоящей богемностью (то есть забубённостью - бери классом выше!), являлись, в совокупности, растлевающе-сладким антидотом по отношению к ядовитым испарениям кисломолочных педагогических блат. Болот? Ну да. Злополучных топей Макаренко-Песталоцци, которые покруче чухонских - и которые формируются в процессе совместного, естественного, скучливого гниения студенток-педагогинь (начальных классов ср. школы) - гниения, в частности, остатков их несбывшихся мечт. (Орфография моя.) Так вот: эти богемные, весьма сомнительные сеансы у художников имели функцию антидотов к ядовитым испарениям застойно-отстойных провинциальных болот, в которых булькала, засасываемая всё глубже, душа девочки на протяжении мучительно-мученических учебных часов...

Но разве не так?

4. Решение, взятое на себя:

с кем именно " другому" общаться, а с кем нет.

(Инициация: приобщение к миру взрослых.)

Ну, это именно та манера поведения, в которой выкаблучиваются все взрослые. Вот гадость-то!

Но... Благодаря этому обвинительному пункту я, нежданно-негаданно для себя, вспомнила конкретную минуту, когда потеряла невинность.

Я имею в виду не эту жалкую перемычку-перепонку в межножье!

Речь о другом.

Подразумеваю невинность всей своей сути.

Вспомнила - очень точно - именно пересечение этой границы...

Это было связано с желанием приобщиться к миру взрослых. Сделать это для того, чтобы разделить с ними надо мной власть - и, тем самым, её, эту властишку, чуть приуменьшить.

Но как именно приобщиться? Повзрослеть без вмешательства волшебника было, как я понимала, делом полностью гиблым. А где волшебника взять? Значит, мне надлежало совершить что-то такое, что находилось целиком в моей собственной компетенции. Но что?

Внезапно я поняла: мне надо совершить плохой поступок. Сознательно плохой. Ведь это именно то, что ежедневно делают взрослые. Притворство, насилие, ложь, насилие, притворство. И кое-что даже похуже. Чего я ещё не делала никогда. Я разбивала вазы, чашки, блюдца, собственную физиономию, я пачкала платьица, рвала обувку - но ничего из этого я не делала намеренно. Чтобы приобщиться к миру взрослых, следует сделать гадость специально. Надо очень осмысленно совершить заранее спланированное плохое дело. Это мне было абсолютно ясно.

Я долго думала, что же это может быть. Как сейчас помню: гуляю во дворе, одна, осень, смеркается - и особенно ярко горит в этих сумерках предзимним огнем рябина. Мама (мне видно её сквозь окошко) уютно гладит в комнате, где уже зажжён свет. Мне кажется, я даже чувствую вкусный запах белья - твёрдого, диковатого, словно чуть вздыбленного с морозца - и другого, свежевыглаженного, помягчевшего, уже бережно сложенного в аккуратно-плоские стопочки┘

И тут я понимаю: надо показать язык! Надо показать язык первому попавшемуся взрослому.

Да-да - это было очень удачным решением! Я даже засмеялась от радости.

Немедленно ринулась я к воротам - и влезла на среднюю перекладину. Моя голова теперь возвышалась над забором. На нашей и без того тихой улице некоторое время было абсолютно безлюдно.

Но вот, в конце неё, на мою удачу, появилась какая-то тётка...

Ура! Я собралась, я внутренне приготовилась... Когда тётка поравнялась со мной, я замычала, чтобы привлечь её внимание - ура, привлекла! - и вытянула свой язык - очень старательно - на запредельную длину. Вот как жабы вытягивают этот свой мышечный орган, когда ловят мошек. От напряжения я закашлялась, слюни брызнули во все стороны. "Фу, как некрасиво ты себя ведёшь, девочка!.." - противно сказала тётка.

Это было именно то, что мне нужно!

Я бросилась к дому, взвилась на крыльцо - вот сени, коридор - и я уже в комнате, где гладит мама. "Мама, я сейчас совершила плохой поступок!!" Ликование в моем голосе. Недоуменно-тревожный взгляд мамы...

5. Решение, взятое на себя:

что именно "другому" любить, а что нет.

Это долбаное воспитание её вкуса... то есть целенаправленная подгонка (обтёска) сторонней души под свой аршин. Непререкаемое окрашивание сторонней души в свой цвет. Удушение своими запахами. Оглушение своими звуками. Отравление своими вкусами.

Ах, нет: "воспитание вкуса".

Круг замкнулся.

Все эти Малеры, Хиндемиты, салфеточки самодельные, "Корзиночки офигенные", минимум косметики, Шелли в подлиннике. А девке надо было то, что ей надо было. Простое. Тупое. Животное. В чём не отказано даже таракану! Даже таракан на это право имеет - по умолчанию! Но таракана ты Малерами не мучаешь. (По крайней мере, не мучаешь целенаправленно.)

6. Решение, взятое на себя:

кого именно "другому" любить, а кого нет.

Ну, здесь довольно просто: Герберта не любить, ребёнка от него не любить - любить меня. Более точная формулировка: никого не любить - любить только меня, меня-а-а-а!!!..

Откуда девочке знать, кого любить? Не по хорошу мил, а по милу хорош.

Потому как... Что мы знаем о себе? Ничего: паспортные данные, группа крови на рукаве, тип высшей нервной деятельности, а ты кто по гороскопу? О, я - типичный рак; дедушка тоже любил выпить, у меня бабушкина конституция...

Какая безнадёга!

Ведь характеристик у души столько, сколько струй в дожде; даже ещё больше: сколько капель в проливном ливне... Ну и что из того, если мы дадим название каждой отдельной капле?!

Как воспринять всю их неповторимую совокупность?

Как понять, какой именно дождь нужен другому дождю?!

Хотя...

Любить - не значит понимать.

Да: любить - не значит понимать! - как сказал один русский лицедей.

Как добавила (в образе брошенной женщины) одна французская лицедейка: "┘Я только песни слушаю. В них - правда. Чем глупей, тем правдивей. Знаешь, ну, эти - "Не покидай меня...", "У меня пустой дом без тебя...", "Ты бросил меня, и вот я умираю...", "И я буду твоей тенью, любовь моя...", "Она ушла...", "Без тебя я ничто..."".

Пока присяжные пребывают на совещании, мой двойник, сидящий под стражей и не надеющийся на оправдание, умудряется напоследок записать кое-что в воображаемом блокноте:

природа тычет без разбора капризным пальчиком вслепую

и всяк ей тащит свой оброк

раз мы статисты в общем хоре, тебя по роли не целую

и не со мною мой сурок

и клёна красные заплатки прорех не скроют на кафтане

дождём изношенного дня

и жёлтые как репа пятки покончившего с жизнью в ванне

глядят двустволкой на меня

и светофор глядит в два цвета а мы стоим и ждём ответа

стоять иль всё ж переходить

по рапортам ГАИ гадаем и шпору втихаря читаем:

"...ни умереть, ни жить".

 

Глава 2

Дантистов ад. Грёзы online

(запись в дневнике через двадцать лет)

"Вчера нанесла очередной (плановый) визит своему дантисту.

Над креслом, куда он укладывает своих жертв, теперь висит видик. Эскулап, кормящийся честно заарканенными клиентами, часть из которых поймана болью, а часть - страхом боли (вторые сами лезут в пасть к удаву, предпочитая, как и я, плановый осмотр); итак, эскулап медленно опускает спинку кресла - и вот я уже лежу лицом вверх, но вижу на сей раз не петербургский потолок - увы, нет.

Моя голова зафиксирована дантистом в таком положении, что глаза, даже если они отчаянно этого не хотят (совсем как у героя "Заводного апельсина"), уставлены в видеозапись. Это не что иное как многократно повторяющийся ролик "Из мира животных": кто-то кого-то ест - кто-то кого-то ест - кто-то кого-то ест - ну да: жук ел траву, жука клевала птица, хорёк пил мозг из птичьей головы... Кто-то безостановочно ест кого-то - и сам кем-то безостановочно поедается... Вот ягуар выжирает кишки из живота ещё живой лани - она содрогается - как, вероятно, содрогалась её мать, в истоме любовного сладострастия зачиная своё дитя... Содрогается и ягуар: он наслаждается утолением голода. Затем на сытого ягуара (то есть более ценного с точки зрения калорийности) набрасывается крокодил... Счёт один - ноль в крокодилью пользу... Кто-то преследует кого-то - и неизменно настигает... Вот я вижу, я не могу не видеть ещё живые, похожие на влажные сливы, глаза загрызаемой лани... робко, даже словно бы виновато, трепёщут длинные её ресницы...

Отвлечённая от себя, загипнотизированная экраном, словно уже частично анестезированная (и малодушно пытающаяся задобрить дантиста) - я, со светской улыбкой: "Да уж! а им-то, пожалуй, похуже..." (Фальшивые, необходимо-фальшивые квазисветские словеса.) Дантист: "Для того и повесил".

Ошибаюсь дверью. Выхожу не на Noordsingel, а в сад.

Это сад дантиста. То есть продолжение его ада.

Только закамуфлированное.

Ну и что?

Сейчас осень. А я чувствую весенний запах. Его воспроизводит моя память. Возможно, бесстыдная. Разнузданная. Психиатры считают: если запах воспринимается не носом, а мозгом непосредственно - это верный признак начальной стадии "расщепления" (шизофрении, да-с).

Постойте: а как тут не расщепиться, причём на резко неравные доли, когда прошлого - вагон и маленькая тележка, а будущего... Не будем.

Я чувствую щедрый запах сирени, черёмухи...

Они цветут - как? - "буйно"? "щедро"?.. Нет: они цветут доверчиво и таинственно - в том саду, который так по-царски выходит на берег Фонтанки. Ну да: на берег Фонтанки, рядом с загородным домом Гавриилы Романовича Державина. Последний, за два дня до своей кончины, провидчески констатировал, что, дескать, река времен в своем стремленьиуносит все дела людей... (умер он в своем новгородском имении, Званке,- изучая перед тем, с лупой, немецкую историческую гравюру "Река Времён") ... а если что и остаётся чрез звуки лиры и трубы, то вечности жерлом пожрётся и общей не уйдёт судьбы.

Да-с: человеческие и даже надчеловеческие деяния имеют общий знаменатель - стремящийся к бесконечности (оттого и числитель стремится к нулю).

И что ж? Проникаясь духом этого сада (не парка - именно сада! в раю не может быть парков), ласково думаю: любезный мой сосед, Гавриила Романович, ну и что? Знаете, я принесла однажды свои башмаки к сапожнику, а сапожник (что сидел на углу Измайловского и какой-то там Роты), молодой армянин, беженец, и говорит: "Ничего не могу поделать, башмаки не вечны. - И спрашивает меня вдруг: - А вот вы бы хотели жить вечно? - И, не дожидаясь моей реплики, твёрдо отвечает: - Я - нет".

┘Внутри этот маленький сад имел вид совершенно частных владений... Моих, конечно... Да: частных, моих. Хотя он и располагал публично-культурным заведением, а именно театром, но, был густ и тенист и, кроме того, уютно скрывал-сохранял в зарослях своих другой театр, словно его призрачного двойника.

Это была лишь постройка - старинная, полуразвалившаяся постройка театра - деревянного, уютно обшарпанного, глядя на который почему-то всегда думалось о пожарах, о громко щебечущих крепостных актёрках, об их белозубом румяном смехе, о заигрываниях с ними туповатого полуразвалившегося барина - и порке их на конюшне. Да: это было ветхое здание с деревянными, стилизованными барельефами античных колонн, с деревянными лицедейскими масками, в которых, от старости, уже невозможно было разобрать, какая из них смеётся, какая плачет┘ Здание пузырилось и шелушилось чешуёй молочно-шоколадного цвета - а капители его колонн (густо украшенные завитками листьев-акантов), карнизы наличники - были сливочно-белыми - когда-то, видимо, белоснежно-белыми, придававшими всей постройке наивную свежесть. Это нарядное и нежное цветовое сочетание дарило зданию словно подтянутость, а зрителю (мне, по крайней мере) - образы гимназисток и пансионерок - в форменных платьях молочного шоколада - и белых, с оборками, фартучках.

Возле деревянной лестницы этого призрачного театрика, такой изношенной и ветхой, что кое-где походившей даже на верёвочную, обычно валялись ненужные декорации театра, расположенного рядом (нового, возведённого из белого заурядного кирпича, но зато молодого, работающего): вот часть от алькова восточного владыки, вот корма пиратского корабля, вот изодранные мачты, царский трон, совершенно облезлый от злой заботы дождей, книжные полки с приклеенными намертво бутафорскими фолиантами, расположенными словно бы в художественном беспорядке... мелькают имена живших когда-то авторов... лучше не вчитываться...

Итак: где зимы те, когда я спать ложилась...

Куда там - зимы! Какое там - в шестом часу утра!

У меня, незадолго до того как я исчезла из Петербурга, сформировался такой уклад, которым я очень гордилась, потому что в моей беспорядочной жизни, скажем, "приём пищи" в одно и то же время на протяжение целых двух дней подряд - я бы уже сочла укладом.

И какой-никакой уклад у меня в те поры завёлся: я уволилась отовсюду, откуда только возможно, желудок мой жил неизвестно чем, сначала бунтовал, а потом словно отступился; до пяти утра я писала что-то на Тайной Лестнице, а потом, выжатая до последней капли, блаженная, бестелесная, шла дышать в Измайловский сад. Иногда его чугунная калитка в воротах, то есть парадный вход со стороны Фонтанки, был не заперт. Он был просто закрыт, скорее всего, для камуфляжа, но я, хорошо зная свое хозяйство, просто откидывала находившуюся изнутри тяжкую щеколду...

А иногда я вступала в свои владения с тыла, через "чёрный ход" (он был не менее прекрасен, даже более любим, потому что интимен) - вступала не так торжественно, но зато со щекочущей сердце радостью преступления. А именно: я шла через Польский садик (то есть опять же через бывшие державинские владения, ставшие после его смерти собственностью Польской католической консистории), затем через маленький, но довольно страшный пустырь, через дворик нежилого дома с навсегда выбитыми стёклами, пролезала через дырку в ограде...

И никого вокруг. Не наблюдалось ни одного даже из встрёпанных, хмурых поутру собаковладельцев, которые могли бы потревожить мои изнеженные мечтами, блаженствовавшие в режиме полудрёмы глаза... И, физически наслаждаясь этой безграничной свободой, моей личной бесценной вечностью, - ещё, конечно, и безлюдьем, которое так к лицу Петербургу, - я время от времени вспоминала, как один петербургский писатель - художник высшей золотой пробы (врождённый заложник Золотого века, в пожизненном плену у века Пластмасс) - как-то упомянул, что Петербург был особенно красив в белые ночи блокады - и сразу после неё - да: баснословно, дивно красив был этот израненный, нагло обнажённый бомбёжкой, но зато почти пустой город - потому что совершенные декорации этого странного места не предполагают человека как такового, то есть того, кто далёк от совершенства по определению.

Ведь кто таков человек в Петербурге? Так, случайный стаффаж посреди моцартовски ликующего великолепия - и даже мёртвым провалам дворов-колодцев человек напрочь не нужен: мёртвые провалы тоже совершенны, только в ином стиле: ведь они нарисованы на холсте! Тем более (добавлю от себя) декорации Петербурга, в их занебесной, то есть аполлонически-идеальной, планировке никак уж не предполагали вторжения существ неясной, тёмной природы, немереные полчища которых своим тупым, беспощадным наплывом обеспечили этому странному месту его грязевое затопление. Скорее всего, финальное.

 

Почему Петербург не последовал примеру града Китежа?

Вот вопрос, который мучит и будет мучить меня до конца моих дней.

Китеж стоял на суше, но была ниспослана ему благодать: прямо из-под земли, откуда ни возьмись, вдруг забили фонтаны. И били они, не сякнув, до тех пор, пока не отступились враги и город не перешёл в иное, не подвластное людям измерение.

А Петербург? Воды - хоть залейся. Стихия потопов бушует регулярно и внеурочно. За чем же дело стало? Скрывайся себе укромно - хоть в глубинах Алатырского моря (где анфиладами тянутся янтарные комнаты, одна краше другой), хоть в глубинах пронзительно-синей, с воланами из белоснежных кружев, Ладоги-Нево, хоть в голубых водах фонтанов, отринувших повиновение, волшебно восставших, взрастивших мощь свою тысячекратно √ фонтанов золотого Петергофа!

Сколь щедрый - и, главное, сколь достойный выбор ухода был предоставлен тебе, кесарь, легатус, архонт!

Как же ты позволил затянуть себя в болото? Да не в то, первородное, лесное, родное, а в болото новомодное, булькающее гнилостными выделениями оборотистых варваров-деловаров - обезьяноподобных, гиенообразных, спрутоморфных, - как ты позволил затянуть себя в экскременты этих прожорливых существ - с их надобами и повадками насекомых? И, после такого бесславного крушения: зачем твои подновляемые декорации - как всегда халтурно, с поспешностью плебейского малодушия -зачем они сиротеют под всегдашним мелким дождичком на обочине древних цивилизаций?

Но если...

Но если будет на то воля стихий, если первозданная вода небесной целестии мощными валами, под ревы обезумевших гипербореев, обрушится на тебя из всех шлюзов и прорех ингерманландского неба, и смоет твой позор, и наконец защитит тебя, Остзейское Чудо, от любых надругательств, - подай мне знак, сверкни мне из подводного царства - шпилем, крестом ли, колоколом, куполом, - блесни мне из аквамариновых глубин милосердно сокрывшей тебя воды, и я - в мгновение ока - войду в тебя.

...Я буду медленно проплывать по залам Дворца, где ни одно полотно мастеров, ни один бесценный шедевр Истории не окажется повреждён, потому что укутаны они все будут водой не простой, а благоданной, благодарованной; я буду медленно-медленно - с относимыми назад, полностью открывающими лицо, колышущимися, как водоросли, волосами - всплывать-восходить по широким ступеням величественной Иорданской лестницы, и бог морских глубин Посейдон благословит меня как неотъемлемую часть этой счастливой марины, - и я выплыву из Дворца через одно из самых красивых его окон, выходящих на Площадь, - выплыву вместе со стайкой любопытствующих золотых рыбок - и наконец-то смогу встретиться лицом к лицу с Ангелом, что крестом в руке венчает вершину Александрийского столпа.

В прошлой моей жизни - надводной, земной - Ангел терзал-занозил мой мозг этим жестом своей руки, - десницы, указующей на крест, - он мучил меня этим не поддающимся разгадке жестом, которому мне годами не удавалось найти определения, и моя лютая немота - в контрасте с простой ясностью этого увековеченного, словно предвечного движения - сводила меня с ума; но нынче это прошло, прежнее моё напряжение как рукой сняло, возможно, той же самой рукой Ангела, и вот сейчас я смогу поднырнуть под его чуть склонённое в благоговейном смущении лицо и взглянуть ему прямо в его глаза, в невыразимые очи его, а он, Ангел, будет по-прежнему взирать туда, куда вовеки веков не проникнет взор человека; и я пойму, что именно эта рука, в бессловесности исступления - да! в бессловесности исступления - указующая на крест - десница Ангела, именно она, невзирая на объективно превосходящие высоты других исторических и современных построек, несмотря даже на то, что выше неё находится сам крест, - именно она, рука Ангела, и была тем самым последним, что мелькнуло - прощаясь, прощая - над гладью сомкнувшихся вод.

И потом я медленно поплыву домой - над моим городом, чьи обшарпанные крыши я люблю в сто тысяч раз больше сверкающих куполов, - именно эти обшарпанные крыши я и люблю - о, как долго, подробно я буду любоваться ими! - все их детали будут увеличены линзой воды, и мои слёзы, несмотря на их постыдное обилие, ничего не изменят в совершенстве этой неземной (да уж!) оптики - и в своё жилище я вплыву через дверь - не через окно, хотя могла бы, вполне невозбранно, вплыть через него - но нет, я захочу это сделать так, как делала тысячи раз в моей прежней жизни: я попаду в своё жилище обычно, через дверь: сначала через входную дверь на лестницу - и даже не на ту, Тайную, а на самую простую: как прежде загаженную, общую лестницу нашего дома.

Я буду медленно всплывать по ней на свой пятый, последний, без лифта, - я буду медленно, строго вертикально возноситься в просторном её пролёте, а иногда - длинным-длинным движением буду перемахивать через перила, чтобы попасть на саму лестницу и насладиться плавным отталкиванием от пологих её ступеней - это ведь только чужие ступеньки крутéньки, а свои - удобны, уютны всегда; я буду перелетать сразу через несколько ступеней, то есть делать то, что хотелось в детстве: сразу через четыре, пять, шесть - хо-о-о-о-оп!.. - через целые лестничные марши - и вот окажусь наконец перед дверью моего жилища, и, конечно, не сумев ни переждать, ни хотя бы утишить бешеные, молотобойные удары в глубинах моего существа, вплыву в эту дверь без ключа - потому что какие уж там ключи в милосердном, подводном, глубоководном Петербурге!.. в Петербурге единственном, истинном! где Пётр-апостол отворяет врата в рай!.. Я вплыву - и со мной, алым клином, вплывёт стайка ласковых рыбок - в тёмный-претемный, длинный-предлинный петербургский коридор - на всей планете, сколь ни ищи, не отыщешь этих угрюмых, сумрачных, уютных, любезных моему сердцу коридоров - и остановлюсь перед своей дверью; и вот так же, без вмешательства ключа - сама, своей доброй волей - отворится предо мною дверь в душу моей души - и мне будет подарено счастье, глотая слёзы, наконец вплыть под потолок моей комнаты - той самой, где мы жили вместе.

...А пока со мной лишь моя память.

Мне не забыть никогда, как медленно гуляла я в моем саду. В моем унаследованном, родовом имении. И он был так прекрасен, что к нему, как и к жизни (которая в моих глазах изначально оправдана своим неиссякаемым артистизмом), привыкать было бы страшно. Опрометчиво. Да и невозможно.

Это был мой сад.

Он и сейчас мой.

дождь перестал... черёмуховый сад

горстями пьёт преображённый воздух

но мне не напоить увядший взгляд -

дышу, дышу - дышу пока не поздно

пусть остаются воля и покой

и чёрные часы на дальней башне

их причет, мерный и нестрашный

и сон, и свет, и воздух золотой

(Примечание. На языке той земли, где я сейчас физически нахожусь, - "mooi" - "моой"! - означает "прекрасный".)"

 

Глава 3

Месть осенней травы

Знать бы, где упасть, заранее подостлала бы американский водный матрац с электронным регулятором подогрева.

А так, испытателем жизни - вне строп, вне подвесок, вне лонж...

Как это случилось?

Взбрело же мне как-то осенью - уже столько лет прошло после нашего разрыва - поехать за город.

На одну из тех горок, где когда-то при ней, с ней, о ней┘ Короче, где едва не сломала себе хребет┘

Ломать хребет, как и всё, что делаешь - или делают с тобой, - надо вовремя.

Тогда надо было это делать, тогда.

Ломать, пока ломалось.

А сейчас ноябрь.

Курю.

Курю на нашей горе.

Никого.

Гора-с-перебитым-хребтом.

Гляжу на залив.

Возле него, в дюнах, трава чуть седая. Иссохшие её травинки выглядят как многократно крашенные, измочаленные перекисью, вообще вконец испорченные волосы. Всё равно седые: иней не тает.

Это вдали.

А на нашей горе чуть теплей. Инея нет. Тепло. Сухо.

Моя рука гладит пядь травы.

Эта маленькая, бугорком, пядь удобно и ласково умещается в мою пясть.

Глажу привычно.

Замечаю не сразу.

Чуть-чуть выпуклый треугольник. Поросший густыми русыми волосами.

Рука безоговорочно узнаёт его.

Моя ладонь, единым лишь осязанием, узнаёт его запах и цвет.

Когда до меня доходит смысл происходящего, уже поздно: моя

рука нежно-нежно раздвигает травяной мех┘

И плоть моих пальцев ужасается могильному хладу мёртвой земли.

Мои пальцы, только что ласкавшие русый бугорок, раздирает судорога.

Катаюсь, рыча, по Горе-с-перебитым-хребтом.

Под ногтями - кровь вперемешку с землёй.

Знать бы, где упасть.

Впрочем, какая разница.

вещь в себе! волчица! Женщина-вещь!

Вой переходит в иероглиф

он начертан на шёлке, но он зловещ,

как зародыш - и так же уродлив;

он терзает глаз, как пьяная мать,

он поёт, как "Ласковый май"┘

дитя не знает глагола "ебать",

но знает уже "дай"

рука, потолок пробивая в рай,

в балку вбивает крюк┘

душа, отлетая, бьёт через край -

и птицы летят на юг

Выпиваю бутылку шабли... Смотрю на Финский залив. С горы, в этом месте, он очень красив. Красивей, чем где бы то ни было. Потом, уже медленней, приканчиваю вторую бутылку. Ну-ну. С улыбкой слёзы я мешаю, как апрель. Улыбка, кстати, уже превалирует. Наступает черёд дурацкого смеха... Чёрт знает что! Нет, это просто чёрт знает что!..

горизонт без предела

очень страшно смотреть

я так быстро летела

что впору сгореть

и какое мне дело

где обух, где плеть

на любовь не подсела

подсела на смерть

...Вот как возьмёшься делать ревизию своим, по выражению галлов, sexuels partenaires... О, Езус! Оснастка (назовем это так) использованных мной - и использовавших меня - моих гендерных антиподов - одноразовых, двух-трёхразовых, многоразовых "яней" - эта оснастка, суммируясь, образует длинный-длинный-предлинный, необозримый шампур... Шампур-кошмар... Такой, как от Глазго до Мельбурна...

Им, этим шампуром, регулярно протыкалось розовое моё тело... На него нанизывалась нежная, ранимая моя плоть - тупо подчиняясь не понятной мне, не ведомой мне воле. Слепо и ревностно, словно желая выслужиться, плоть выполняла беззвучные команды - жадно и зло, жадно и зло, жадно и зло, жадно и зло. (А также: сонно, азартно, равнодушно, яро, с полным пофигизмом, привычно, через пень-колоду, машинально, рассеянно, со страху, на спор, спьяну. Ну и так далее.)

Тело. Давно разведённое с моим Я, - тело-зомби.

Тело. Состоявшее когда-то с моим Я в семиюродном, что ли, но всё же родстве - впрочем, в родстве весьма подозрительном. Даже, скажем прямо, в сомнительном.

Дантист (мне): ваш нижний клык слева... Я (про себя): мой?.. мой клык? Какое отношение клык (бр-р-р!) и всё остальное - там , во рту, в потрохах нутра, - имеет к тому, что есть Я?

В юности такой дивергенции, конечно, не наблюдалось.

Поэтому, хотя бы и мазохизма ради, задам себе риторический вопрос: сколько же их прошло сквозь меня - шампур-составляющих единиц?

О, Езус Мария!

Дюжины футбольных команд... Ни лиц, ни имён... Лишь номера да трусы...

Медленно разворачиваются плоскости футбольных полей...

Поля кишат юркими, неутомимыми, неукротимыми в своей тупости головастиками... Игроки, в рьяной слепоте своей, устремлены за одиноким и беззащитным мячиком яйцеклетки... О, Езус! Зачем всё это было мне нужно?

Трое-четверо были мне действительно дороги. Остальные же... Воистину превратные представления о гигиенеи неумение вести себя в обществе. (Фраза не покажется такой уж странной, если учесть, что написал её интеллектуал-англичанин, к тому же - из прошлых времён.)

Неужели нельзя было как-нибудь этого избежать? Ну, как-нибудь? Ведь удавалось же иногда приговорённым избегать казни? Ведь бывали же на свете прекрасные девственницы? В том числе великие - воительницы, властительницы, обладательницы магических миссий! Ведь их опыт невовлеченности - разве он менее ценен, значим, волшебен, красив, чем, скажем, опыт божественных откровений или эмпирический выход человеческого существа в открытый космос?

Так нет же! Надо же было мне вляпаться в эту общепитовскую мясную окрошку! В которой даже мухи от скуки дохнут - наравне со мной, наравне со мной, наравне со мной!..

О, Езус!

Противоположные (противные) мне по гендеру - и всему прочему - sexuels partenaires... Мои бедные "яни"... Мои недотёпы┘

Зачем они все так яростно бились-колотились в меня - словно прорывались к своему личному бессмертию? (Или, может быть, к моему?)

Зачем так страстно, так жестоко меня долбили, словно желая выбить из меня какие-то эзотерические показания: секрет вечной молодости, конечную истину?

Зачем все они - все, все как один - маниакально стремились забить гол в мои наивные, легковерные воротца? Разве гол когда-либо выравнивал счёт между всеми ними? Между ними - и мной? Давал кому-либо из них преимущества в четвертьфинале? Приближал к какому-то кубку? (Да и что это был бы за кубок, господи боже ты мой! Чаша Грааля?)

Зачем мне следовало (в процессе приближения мяча к воротам) рукоплескать, рычать, визжать, выкрикивать дикарские поощрения?

Зачем они приносили мне небольшие желтоватые хризантемы, похожие на синтетические щётки для мытья бутылок из-под кефира?

Зачем они, воя, рыча, смешно скрежеща зубами, били-забивали свои незатейливые сваи в разверстую, в плачущую мою рану?

Что именно они, так тупо и маниакально, пытались из кровохлещущей раны моей вычерпнуть?

И что конкретно они мечтали на сваях тех, чёрт побери, возвести?! Какие такие храмы?!

И вот ещё что: зачем они поливали мне бёдра, живот, грудь, лицо этим гнойно-желтоватым клеем? Они что, полагали приклеить меня к себе? Ну, хотя бы на время? Или себя - ко мне? Склеить нас, двух (трёх, четырех и т. д.) кукол - нутро-к-нутру? А разве это возможно проделать клеем "Sex-Момент"? Он даже кожу не склеит!.. А фибры души не берёт напрочь┘ О, Езус!..

В разломах земной коры,

В разломах тверди небесной,

Пылая, горят костры

Из грешной плоти телесной.

В провалы чёрных озёр

Бурлящий валится дёготь,

И ангелов сводный хор

Стирает с личиков копоть.

Проснуться┘ проснуться┘ проснуться хочу!..

Беззвучно┘ беззвучно┘ беззвучно кричу!..

В конце концов, если каждый из них, гендерно мне противоположных ("назначенных"), √ являлся лишь технически неизбежным, дизайнерски несовершенным придатком (1.device; 2.appendage) - ну да: приладой, устройством - к своему дорогостоящему Агрегату Инсеминации, к целевому портативному Агрегату, который, видимо, должен был, в идеале - по Замыслу Божьему, то есть, - добывать треньем огонь - если каждый из них, гендерно мне противоположных, был всего лишь технически неизбежным, болтливым, всегдаобременительным для меня придатком к своему Агрегату Инсеминации - спрашивается: нужны ли были мне семена? И если да, то за каким лешим? Чтобы репродуцировать те же самые, поставленные на поток, портативные Агрегаты Инсеминации, крайне нерационально оснащённые громоздкими, невероятно раздражающими громкоговорителями?

А трение? вступает ядовитый голосок. Трение-то тебе, прямо скажем, частенько нужно было позарез! А что такое - "тереть"?" невинно испрошу я.

Тереть или тирывать что чем, - терпеливо пояснит Владимир Даль, - это значит, нажимая, водить туда и сюда, шаркать или шмыгатьХотя (как учит он же) до правды всё равно не дотрёшься.

Да, отвечу я, но ради этой примитивной механики, всё жалкое оборудование которой заменимо по определению, - тревожить чужое, отдельное от себя сознание? Да ещё - в три часа ночи? Да ещё - лишать его бесценного права на сон? Беззастенчиво терзать это суверенное сознание, лия злые и жалкие слёзы в телефонную трубку? Проедать плешь - его и своим домочадцам? Вертя задом, вышагивать, в ритме фокстрота, по женским и детским макушкам (себя считая, конечно же, имеющей на то право жертвой)? Занимать деньги, не имея ни малейшего представления о том, чем отдавать? Изводить и без того злобный медперсонал отечественных лазаретов инфарктами, абортами, суицидами, гонореями, неправильными положениями плодов?

Всяк хлопочет, себе добра хочет (В. Даль).

Хлопоты - это многие заботы и недосуги... разные дела, возня и суеты... беспокой... тревога... занятия и обязанности всякого рода... (В. Даль).

Зато, в силу вышеописанных хлопот, различия между полами неизбежно стираются - стираются в самом прямом, механическом смысле, то есть: в результате поступательного трения и вращательного трения, и, главным образом, поступательно-вращательного трения, становится у них, бедолаг - к XXI-му веку н. э. - абсолютно гладко - там, где было от Адама негладко, - да: становится у них, у обоих гендеров-полов, в межножье навсегда гладко, то есть гладко-прегладко, словно у целлулоидных пупсов.

Странник прошёл, опираясь на посох, -

Мне почему-то припомнилась ты.

Едет пролётка на красных колёсах-

Мне почему-то припомнилась ты.

Вечером лампу зажгут в коридоре -

Мне непременно припомнишься ты.

Что б ни случилось, на суше, на море,

Или на небе, - мне вспомнишься ты.

 

Глава 4

Сонатина для пылесоса, стиральной машины и телефона

Нет ничего тоскливей, чем завывания пылесоса воскресным утром.

В субботу утром - это, конечно, тоже ужасно, но в запасе есть ещё некоторое время, чтоб оклематься.

Утро же воскресенья ужасно само по себе, оно просто непереносимо - своей сквозной пустотой, обнажившейся пустотой голого мира - а тут ещё эта дикая соляная кислота, которая, минуя слуховые лабиринты, льётся-изливается себе невозбранной струёй прямо в твой мозг.

Ужас, ужас и ужас.

Насколько человечней стиральная машина!

Правда, "человечность", сама по себе, на мой взгляд, - вовсе не такое уж бесспорное достоинство.

Это особенно ясно понимаешь, когда вдруг слышишь, что стиральная машина отчётливо, по слогам, произносит:

- ┘дЕ-воч-ку, дЕ-воч-ку, дЕ-воч-ку, дЕ-воч-ку...

Пытаешься уверить себя, что послышалось. Но, хоть убейся, наш ветхий коммунальный образчик бытовой техники - говорит! Он, с максимальной для человека внятностью, как доцентт в лингафонном кабинете, произносит по слогам - именно для тебя - именно это:

- ┘дЕ-воч-ку, дЕ-воч-ку, дЕ-воч-ку, дЕ-воч-ку...

Что √ "девочку"? √ хочется заорать мне.

В это самое время во чреве машины что-то щёлкает, что-то переключается в её зловещей программе. Словно бы для того (Господи милосердный, утишь мою мнительность!) - чтобы она, перейдя с дактиля на амфибрахий, уточнила "эмоциональную окраску фразы":

- ┘по дУ-ри, по дУ-ри, по дУ-ри, по дУ-ри...

Все согласные, все гласные она артикулирует так чётко, как это делали дикторы Центрально радио и телевидения во времена моего детства. Особенно жутко оттого, что машина говорит нутром, брюхом, то есть чревовещает. Проклятый агрегат! (А ты бы хотела, чтобы она вещала ртом?)

В корпусе машины снова что-то щёлкает, переключается┘ Господи, я схожу с ума┘ Не надо, я знаю, что она скажет, не надо┘ Но неизбежный мессидж (вместе с программой стирки грязного, очень грязного белья) завершается - причём, будь он неладен, торжественным трёхстопным анапестом:

- ┘про-гна-лА, про-гна-лА, про-гна-лА, про-гна-лА...

В ярости пинаю металлическую балаболку: тоже мне баба Ванга! Я всё это и сама знаю!!

Машина резко затыкается на незавершённом сливе. Так. Теперь придётся отвечать перед соседями за поломку.

И тут я слышу телефонный звонок. Похоже, телефон надрывается уже давно. На том конце провода решили не отступать.

Подбегаю.

Хватаю трубку.

Это такая-сякая-то? спрашивает суконный баритон.

Да, говорю я.

А такую-то знаете? В смысле: сякую-то?

...Меня однажды сбила машина. В момент удара я не поняла, что это, потому что предшествовавшего тому не видела. Машины, то есть, не увидела. Если бы увидела, лопнуло б сердце. А так - не увидела и ничего не поняла. Я только помню себя - вдруг - внутри мясорубки. Ну, какого-то безостановочного металлического механизма. Ужас заключался вот в чём. Абсолютно ничего не было понятно. Абсолютно ничего нельзя было изменить. И длилось это, разумеется, вечность.

А снаружи, для невольных свидетелей, ДТП заняло, конечно, доли секунды.

Вот точно так же - как вечность - я прожила эти доли секунды - между его вопросом и своим ответом.

Да, говорю.

Она ведь жила у вас, так?

Да, шепчу я.

Это дежурный врач, представляется наконец голос. Моя фамилия - такая-то┘

Она жива?! хочу крикнуть, но, как в кошмаре, получается шипение, не слышное даже мне. Але, говорит дежурный врач, вас не слышно. Что с ней? ору я (пытаюсь орать). А, с ней-то, говорит врач. Да ничего с ней. Что обычно. Зайти к нам на недельке сможете? Некоторые формальности. А куда заходить-то? с ужасом говорю я (уверенная, что сейчас мне назовут адрес травматологического отделения). Как - куда? словно удивляется врач. Ну да: куда? переспрашиваю я. Карандаш под рукой есть? жёстко говорит голос. Записывайте. Набережная Мойки, 126. А что это? спрашиваю я, мысленно радуясь, что девочка где-то в центре города, а не... Девушка, вы питерская? презрительно вопрошает врач. Ну, питерская, говорю с явной досадой. (Терпеть не могу это носорожье менторство, притом на ровном месте, с пол-оборота!) Слыхивали про больницу Николая Чудотворца? закономерно теплеет голос. Нет, не слыхивала (ах, какие мы коренные! аж в десятом колене!) Ну а Пряжку-то знаете? Пряжку? Мой мозг начинает отчаянно распирать стенки черепа. Ну да: вышиб дно - и вышел вон┘ Господи! - Вы же сказали - набережная Мойки! - подаю реплику. Правильно: адрес по Мойке, а вход-то - с набережной Пряжки, терпеливо поясняет врач. Не бывали, что ли? Горпсихбольница номер два. Нет... то есть да... говорю я - и от растерянности швыряю трубку.

Вот идиотка! Что наделала! Кто это был? Что это было? Сон, сон┘

Мне кажется, я наконец просыпаюсь. Кусаю себя за руку. Больно.

Но внутри больней. На порядки. На порядки! Где? Где болит? Границы (боли) - нигде, центр √ везде. Определение души - и определение Вселенной совпадают┘ Как странно┘

Звонит телефон.

Очень громко.

- И вот ещё что, - спокойно продолжает врач. - Ваша квартирантка, или как там, сожительница, говорит, что вы вели... ведёте дневник.

- Сказали бы уж "любовница"!! √ Я поражаюсь внезапно затопившей меня ярости. √ Всё-таки от слова "любовь"!!

- Не понял, - говорит врач. - Давайте не отвлекаться, хорошо?

- Ладно.

- Она рассказывала нам про ваш дневник. Это правда?

- Ну... допустим.

- А о ней там записи есть?

- Ну... допустим.

- Давайте поступим следующим образом. Для подтверждения диагноза нам необходим максимум информации. Притом самой детальной. Попробуйте перекопировать всё то, что считаете возможным нам о ней показать. Пошлите по почте на 7-е стационарное отделение - заведующему, профессору Крестовоздвиженскому Владимиру Порфирьевичу. Или занесите. Вы ведь рядом где-то живёте?

- Рядом, √ говорю.

- Ну вот и занесите.

- Нет, я лучше по почте пошлю.

- Как знаете. А мы тут ознакомимся, проанализируем, а вас вызовем уже в конкретный день для завершения процедуры.

- Как она там?

- Кто?

- Она.

- А! ну... как всегда. Ждём вас с визитом. Спасибо.

 

Глава 5

Конкретно поехавшая крыша: этиология и патогенез

Мне было совершенно ясно, что она свихнулась от горя.

И мне было также ясно: я сделаю всё, чтобы её из психушки вызволить.

Без неё не уйду.

Однако что касается дневника... Я подумала, что эскулапам и эскулапкам всё же слишком жирно будет обозревать нагие извивы моей души. В конце концов, их интересуют голые факты. Осуществим, так сказать, сухую выжимку смысла.

Я решила сделать как бы экстракт всех видимых мне причин (перечень причин), которые, в своей совокупности, закономерно привели девочку в обитель призрения для скорбных духом.

Конечно, я ни словом не обмолвилась об её "дружбе" с алкоголем и наркотиками, потому что догадалась о том слишком поздно (в чём опять-таки видела свою вину), и главным образом потому, что эта "дружба" являлась вовсе не причиной психических сдвигов, а, по моему глубочайшему убеждению, их непосредственным проявлением (следствием).

И вот какую бумагу я в итоге составила.

"Заведующему 7-м стационарным отделением

Городкой психиатрической больницы N 2,

профессору Крестовоздвиженскому Владимиру Порфирьевичу

ЗАЯВЛЕНИЕ

Многоуважаемый профессор!

Ниже, сделав выписки из своего дневника (с содержанием которого Вы изъявили желание ознакомиться), я систематизировала реестр причин, которые, на мой взгляд, закономерно привели мою близкую подругу (ф. и. о.) к психическому расстройству.

1. Эта девушка - сирота при живых родителях. Они нисколько не участвуют (и не участвовали) в её жизни, заняты исключительно собой и дрязгами друг с другом.

2. У неё нет братьев, сестёр, каких-либо родственников или просто знакомых, которые были бы заинтересованы в ее судьбе. Она совершенно одна. После нашего с ней разлада (вина за который лежит полностью на мне) своё одиночество и заброшенность она ощутила, я уверена, с приумноженной остротой.

3. Провинциальное происхождение не благоприятствовало её развитию и привело к тому, что выбор высшего учебного заведения был сделан ею во многом наобум, по линии наименьшего сопротивления. Будущая специальность абсолютно не соответствует её природным данным. Однако ей (имя) необходимо было как-то выкарабкаться из ужасов провинции, и, я уверена, это можно понять.

4. На первом же этапе жизни в "северной столице" она (имя) столкнулась с предательством Герберта (фамилия) - человека, которого любила, - и с самой жестокой тиранией его матери (которая не брезговала даже и наветами самого бесстыжего свойства).

5. Ей (имя) пришлось прервать беременность, а это в её возрасте - огромная травма. Приумноженная пониманием того, что прерывание беременности в юности может быть чревато бесплодием... Так, по крайней мере, учат молодых пациенток в женских консультациях...

6. Даже я в тот период, когда она жила у меня, не смогла оградить её от бессердечия и откровенной жестокости её знакомых, в том числе сексуальных партнёров. Последние, увы, часто появлялись произвольно, я бы даже сказала, хаотично, так как она, забытая родителями, нагло брошенная любимым мужем, оклеветанная свекровью и сделавшая аборт (кстати сказать, уже не первый, всё от того же "мужа"), совершенно разуверилась как в своей человеческой значимости, так и в привлекательности своих женских свойств... В период, когда мы встретились, она абсолютно не ценила свою личность.

7. Она ощущала абсолютную бесперспективность своей жизни - хотя бы уже и по той причине, что "выбранная специальность" ничего хорошего ей не сулила. Наоборот: "выбранная специальность" была чревата для неё трагедией уже изначально. Будущая работа, по определению, не могла принести ей ни морального удовлетворения, ни самореализации, ни подходящего круга общения, ни личностного развития, ни, разумеется, финансового благополучия - и всё это с учетом того, что у неё (имя) не было своего угла. Взяться в дальнейшем ему тоже было неоткуда.

8. Более того, специальность такого рода (учительница начальных классов средней школы) имела неизбежным последствием возвращение выпускницы снова в провинцию. Ну, это, конечно, при условии, что она не выскочила бы замуж за первого попавшегося негодяя с "верхним образованием" и "столичной пропиской". Уверена, после первого опыта, который завершился так драматически (и негативные последствия которого для её здоровья я наблюдала ежедневно), она долго бы ещё не решилась на подобный шаг - причём особенно, я полагаю, как раз в случае "настоящей любви".

9. Если говорить об её здоровье - точнее, о нездоровье - то следует подчеркнуть, что я встретила её (имя) уже в состоянии глубокой истощённости - я имею в виду скудные ресурсы её нервной системы, которые восстанавливались очень трудно. Теперь вижу, что они так и не восстановились. Я не знаю, каков этот человек был раньше. Но, полагаю, с неврозами не рождаются.

И в этом смысле особенно серьёзной ошибкой с моей стороны было убеждать декана, чтобы он противодействовал ее уходу из института в академический отпуск. Более того, я устроила её даже на две работы! А между тем, ей жизненно необходим был отдых, отдых и еще раз отдых. Желательно полноценный.

10. И самое главное. Наиболее мощный удар нанесла ей именно я. Она, в силу нестабильности своей психики┘ ("нестабильность психики" я, подумав, вычеркнула)┘ в силу нестабильности своей центральной нервной системы, неизбежно совершала разного рода опрометчивые поступки, жертвой которых становилась, в первую очередь, сама же. Мне, как человеку более опытному и понимавшему объективные предпосылки для таких срывов┘ ("срывов" вычеркнула) ┘для такого рода неурядиц, следовало удвоить, если не утроить, свое терпение.

Однако эту тему я развивать здесь не буду. Считаю целесообразным развить её непосредственно с Вашей пациенткой, а моей самой близкой подругой.

В силу всего вышеизложенного - поступление её (имя, фамилия) в психиатрическую клинику я считаю закономерным и даже неизбежным.

Однако я приложу все свои усилия, чтобы исправить те условия жизни, которые привели её к такому результату.

Исходя из этого, прошу Вас, многоуважаемый Владимир Порфирьевич, выдать мне означенную пациентку вверенного Вам 7-го стационарного отделения под расписку. Необходимое медикаментозное и физиотерапевтическое лечение я обещаю обеспечить ей амбулаторно. Я глубочайшим образом убеждена, что для её душевного здоровья будет лучше, оставаясь под Вашим наблюдением, жить при этом в домашних условиях, то есть по моему адресу.

В случае надобности я могу предоставить Вам это заявление, заверенное нотариально. Также, в случае Вашего требования, я готова безотлагательно передать в Ваше распоряжение справки с моей работы, с места жительства, а также медицинские и любые другие документы.

Надеюсь, дорогой Владимир Порфирьевич, что Вы с пониманием отнесётесь к моему письму.

Заранее Вам признательна.

С уважением,

ф. и. о.

Подпись, число".

 

Глава 6

Царствие нищих духом

Господи боже мой, что мы видим в этих тёмных коридорах? И что мы ожидали здесь увидеть?

Почему эти стены, цвета гноя, кала и засохшей горчицы, так мощно излучают удушающий смрад горя? Неизбывного горя┘

Но что же ещё эти стены могут излучать?

Только это: сложный и одновременно простой дух нищеты, немощи, рвотных масс, кала, хлорки.

Кажется, мир так и был сотворён - в едином комплекте с этими коридорами, стенами, запахом ужаса, который нельзя впускать в ноздри - он заразен, в единый миг он изувечивает мозг.

Но, может быть, мир этой скорбной обители был сотворён несопоставимо раньше, чем весь остальной мир?

Кем?

Зачем?

Может быть, мы ожидали увидеть здесь кое-что пострашней? Точнее, кое-кого? Может быть, знакомое лицо? Когда-то родное? Родное и сейчас, только исковерканное - до невозможности его узнать?

Может быть, есть кое-что пострашней этих коридоров? Например, другие коридоры, голые, сияющие чистотой, по которым ты, один, вышагиваешь со справкой, и сейчас - вот за этой белой-белой дверью - тебе скажут то, с чем ты совладать уже не сможешь, - то, что раздавит тебя (и даже некому будет тебя додавить)? Ты будешь, один, шагать по этим коридорам по направлению к приближающейся белой-белой двери - ты будешь один, потому что ты всегда был один, и сейчас ты один, и будешь совсем один, абсолютно один, когда тебе кое-что скажут за белой-белой дверью, то, чего ты ужасался всю свою жизнь, и после того ты останешься снова один, уже до конца.

А здесь, в этих коридорах, не жутко-стерильных, а грязных, грешных, ещё существуют сообщества тел и душ.

Куда проплывают эти макаки в белых халатах, гордые и недоступные, как прелаты? (Тоже мне √ суперфлю!) Кому несут свои ужасные вёдра эти существа с лицами, отражающими полный ералаш в хромосомном наборе? Что это за вонючее пойло тяжко колышется в их старом, грубо промаркированном масляной краской, хозинвентаре? Что за отруби плавают на поверхности этого пойла? И что эта за хозинвенрать, то есть вёдра сами по себе, надписи на которых читать нельзя, нельзя, а то мгновенно превратишься в одного из этих, с перевернутым зерцалом души, со скандальной недостачей в геноме, с вечно хорошим настроением, потому что этих не терзает никакой выбор, и есть успокоительные уколы, и есть снотворные уколы, и есть даже веселящие уколы, то бишь добрые шприцы с лошадиными, с конскими дозами оптимизма, и есть таблетки, дарующие возможность не думать о том, как сладостно, сладострастно развлекается со своей самкой даже клоп, таракан, навозный жук, которые тоже не думают ни о чём. Да, есть добрые, таблетки, позволяющие забыть свой тяжкий пол, а есть волшебные микстуры, помогающие никогда не вспоминать свой возраст (то есть жить вечно), и есть ласковые пилюли, помогающие не знать свое имя - зачем оно? - одно беспокойство. Когда есть имя, есть и всякие на него инспекции, и организации, и общества с ограниченной ответственностью, и суды, и разнообразные в своей хитрожопости институции, инстанции-херанции, и не понятные никому офисы-конторы, которые человеку отродясь ничего не должны и которым человек отродясь что-то должен, а без имени - есть голубое небо, и даже ярко-синее небо в белых яблоках облаков, или серое небо, или, например, гнойная стена, или желтоватый, в протечках мочи, потолок: они тоже иногда беспокоят, но совсем чуть-чуть, не до такой степени. Номер, под которым числишься, помнить и даже знать совсем не обязательно, потому что он и так всегда перед глазами, он везде - но не перед глазами пациента, которым он не нужен, сто тысяч лет не нужен, сто тысяч миллионов миллиардов лет не нужен! - а перед глазами персонала, которому номер пациента для чего-то нужен, - интересно, для чего?.. Нет, не интересно.

Без таблеток в голове было много ненужных мыслей, например, долго ли будет главврач так безнаказанно сомерзавствовать со своим замом по АХЧ? Долго ли будут разворовывать они то, что разворовыванию не подлежит - и даже не из соображений морали или Уголовного Кодекса, а потому что одну и ту же вещь невозможно украсть дважды? "Невозможно", ха-ха! Они же как-то умудрялись! А с таблетками, спасибо Гиппократу, наступил долгожданный конец их совокупному сомерзавству. Всё стало хорошо. Даже злые девушки в белых халатах сделались как на подбор неумытные: сородичи пронумерованных им подносят то да сё, а они - нет, не берут. И так-то уж хорошо жить с этими инъекциями, таблетками, пилюлями, микстурами, порошками, что спросил бы себя, если бы мог спрашивать: а чего же так поздно попал в этот рай? где даже побои несказанно отрадны? Для чего так долго сопротивлялся судьбе, для чего култыхался-барахтался в злой бесприютной неволе, для чего колготился, зачем так по-глупому просаживал свою жизнь? Почему сразу не сдался сюда, в единственное место на всей земле, где можно не думать? где нужно лишь спать? О, как сладко! Спать┘ спать┘ спать┘

┘Начинать нужно было с другого, главного: больше всего на свете я боюсь встретить в этих коридорах тебя.

 

Глава 7

Друг детей

-...Ошибаетесь, сударыня, - вдруг оскаливается профессор. - Я люблю свою работу, и эту больницу, и распорядок дня, и свои скромные привычки. Не знаю, насколько вы сможете понять то, что я сейчас скажу. Мне выпало родиться ещё до советской власти, и вот так сложилось, что дом скорби для меня - единственное место - даже, скорее, убежище, где я чувствую себя, ну, как бы... вне текущей истории. Мой отец возглавлял знаменитую психиатрическую клинику в Москве, не спасся, а мне вот удалось - и нынче я даже впал в блаженство детского возраста, но не потому, что мне уж восемьдесят пять, о нет!..

Он снова улыбается: искусственные части его ротового аппарата как-то странно соответствуют тому, что он сейчас сказал. Мертвые пластмассовые дёсны хитроумно обрамлены бутафорски-сплошными, бравыми, эрзац-голливудскими зубами, которые с особой наглядностью подчёркивают необратимую изношенность всех остальных телесных частей, жестоко являя финальную фазу существа, полностью вызревшего для его высевания в лунку могилы. Бьющая наотмашь фальшь этих тошнотворно-белых, без единой живой щербинки зубов приковывает моё порабощенное внимание, и я умираю от жалости к девочке, тщась представить, что же она чувствует, видя этот ходячий труп ежедневно. Подчиняясь этому ходячему трупу.

- ...Нет, не потому, что мне восемьдесят пять, - продолжает профессор, - а по той простой причине, что я окружён детьми. - Он делает словно бы приглашающий жест в сторону отделения. - Видите ли, уважаемая, когда недуг только начинает пожирать человека, только подбирается к его сердцевине, психофизический корпус личности ещё сопротивляется, ещё несет какие-то наслоения - ну, влияния профессиональной среды... социальные отпечатки.... кое-какие следы так называемого общественного положения... отметины впитанной культуры... короче говоря, всяческие зарубки, шероховатости, штампы. Но, шаг за шагом, день за днём, эти случайные черты стираются, бутафория естественным образом исчезает - и обнажается прекрасный в своей наготе задник общелюдской природы... Я даже позволю себе сказать: обнажается простой и ясный, первоосновной √ эмбриональный, хе-хе? - замес Адама. Кто такой Адам с точки зрения нелицеприятной линнеевской классификации? Представитель, увы, животного царства, типа хордовых, подтипа позвоночных, класса мле-ко-пи-та-ю-щих, инфракласса пла-цен-тар-ных, отряда прима-а-а-атов, - в такт своим словам, профессор накручивает на палец телефонный шнур, - прима-а-а-атов, сударыня, прима-а-а-атов - семейства гоминидов, да-с... А посему, знаете ли, самым разумным я считаю подвид, который именуется человек смеющийся: Homo ridens┘ - Рассыпается пригоршнями мелких, словно крысиные какашки, хе-хе-хе-хе-хе-хе... - Собственно, письмо ваше, которое мы получили позавчера, нам очень пригодилось.

Наигравшись со шнуром, профессор берётся за выключатель настольной лампы. Чик влево - нет света. Чик вправо - нет света. Чик влево - нет света. Чик вправо - нет света. Чик-чик┘ Чик-чик┘

- Оно подтвердило наши предположения┘ Чёрт, перегорела, что ли? Оно подтвердило наши предположения относительно очередного обострения у вашей... знакомой. Благодарствуем!

- Скажите... Пожалуйста, скажите! Она что, делала попытку суицида?

Чик-чик┘ Чик-чик┘ Чик-чик┘ Чик-чик┘

- Вас именно это интересует?.. - Он лезет в бумаги... шуршит┘ многозначительно жуёт губами... - Делала. Ну, успокойтесь, довольно формальную. У нас глазки намётаны. Делала, сударыня, и будет делать. (Споткнувшись об мой взгляд.) Да вы не волнуйтесь так! Эти, попытчики, так всю свою жизнь в попыточках-то и проводят. Целё-о-охоньки, как у Христа за пазухой. Только окружающим попыточками своими пыточки устраивают. А те, кто действительно хочет уйти, - поверьте моему шестидесятилетнему опыту - те уходят. С самой первой попыточки. Молча. А иногда и того занятней. Вот представьте: бонвиван, жуир, шуточки-прибауточки, душа компании, запевала, заводила, любимец женщин, кладезь анекдотов - и вот расскажет очередной анекдотик-то - вся компашка кататься станет от хохота - а он тихонечко - шмыг за дверь, да в соседней комнатке-то по-быстрому и удавится...

- Простите, я, конечно, понимаю, что вы не назовёте мне её диагноз, но... не могли бы вы хотя бы намекнуть - хотя бы намекнуть!! - что это за штука такая... Я хочу её забрать, в заявлении это ясно написано, поэтому я обязана знать...

- Те-те-те-те, сударыня! Смешались в кучу кони, люди. Насчет забрать - это отдельный разговор, не со мной... Сейчас подойдет одна наша сотрудница, вот с ней - пожалуйста... Вы пока не владеете всей необходимой информацией... Сотрудница, в частном порядке, и просветит... Именно в частном, заметьте...

Насчёт диагноза... действительно, само слово я вам назвать не имею права. Но что толку для вас в слове, сударыня? Скажу лишь, что у вашей знакомой - совсем не невроз, как вы полагаете, и совсем не "временное", то есть отнюдь не функциональное, расстройство, которое, как опять же полагаете именно вы, якобы вызвано кумуляцией различных дистрессов... Расстройство данной пациентки гораздо глубже, да-с... Здесь мы имеем дело буквально с классической симптоматикой. Какой именно? А сейчас я попросил бы вас очень внимательно вникнуть в то, то я скажу┘

Чик-чик┘ Чик-чик┘ Чик-чик┘ Чик-чик┘

- Такого рода больные, то есть с такой болезнью, как у вашей знакомой, - дабы привлечь к себе интересующее их лицо - сочиняют о себе всякую небывальщину, то есть, попросту говоря, привирают - это раз. Затем: в своих, с позволения сказать, сочинениях они неизменно отводят себе роль жертвы - это два. То есть, грубо говоря, в два раза усиливают внимание к себе интересующего их человечка, да-с... Кстати, поскольку сегодня у нашей пациентки день рождения...

- Да нет же! - Я презрительно усмехаюсь, даже не скрывая этого. - У неё день рождения - в феврале...

- Сударыня, заблуждаетесь как раз вы, - точнее, вас целенаправленно ввели в заблуждение. День рождения у вашей знакомой именно сегодня, двадцать седьмого декабря.

- Профессор, простите! Минуточку!.. Об одном и том же ли человеке мы говорим?

- Об одном и том же, сударыня. Смею вас уверить. А день рождения этот человек, хе-хе-хе... день рождения этот человек справляет в наших, так сказать, стенах уже четвёртый раз... (Смотрит на часы.) Сейчас они чай с тортом пьют... все ходячие┘ не буйные, конечно, я имею в виду... А потом - баинькать...

("Идиот! - проговариваю я про себя с веселой мстительностью. - Вот уж точно впал во младенчество. И ведь все данные - перед носом!..")

Мне надоедает на него смотреть, за окном темно, необходимо кого-то ждать, я не знаю, кого и зачем, - и, жадно сжимая моё сердце, выкачивает из него последние капли стойкости громадный каменный узел страха.

Я берусь разглядывать кабинет. Помещение это огромно - может быть, здесь в старину была бальная зала - если предположить, что здание использовалось по назначению не сразу. Если же оно было построено сразу с учётом особенностей вмещаемого в него "человеческого контингента", то, кто знает - возможно, в более гуманные времена больные души лечили здесь танцами: ригодон, полонез, менуэт, мазурка - интересно, выдавали ли тем несчастным соответствующие одежды, парики, аксессуары или они так и выплясывали на этих сеансах дансинг-терапии - в тапках, в кальсонах без тесёмок, в халатах со штампами?..

Помещение огромно, но эти размеры почти не ощущаются из-за невероятной пестроты его стен. Я присматриваюсь, и многоцветный сумбур в несколько мгновений распадается наконец на множество полок и стеллажей, сплошь заставленных игрушками. Можно сказать, что полки-стеллажи даже забиты игрушками. Это человекоподобные куклы и различные, эволюционно так и не определившиеся существа (гномы, буратины, чебурашки), а также, конечно, звери. Там, где дело касается чебурашек и зверей, - это исключительно мягкие, пушистые игрушки - видно, дарители их, то бишь ближайшие сородичи и знакомые детей, - были хорошо осведомлены насчет капризов и вкусов здешнего хозяина. Мышиного цвета плюшевые бегемотики теснят цыганисто-ярких красно-сине-жёлто-зеленых попугаев, дымчатые кошки - с глазами огромными, как у енотов, - соперничают с самими енотами, которые, в свою очередь, красотой полосатости не уступают зебрам; от бессчётных щенков самых разных пород рябит в мозгу... Разглядывая ближайшие ко мне игрушки, все усилия направляя на то, чтобы ни о чём не думать (главным образом, о том, что девочка находится, возможно, в двух шагах от меня), я слышу:

- А вот и наша Зинаидочка Васильна... Наша дорогая мамочка...

Взглядываю на далёкую дверь, но вижу только белый халат.

Он медленно подходит ко мне √ и я начинаю различать фигуру немолодой тётки. Халат останавливается. В расхристанной пожелтевшей униформе врачевателей, с увесистой "бриллиантовой" заколкой, украшающей крашеные мандариновые волосы, передо мной стоит мамаша Петровой.

Я встречала её много раз, когда мы с Петровой еще учились в нашем дурацком институте и я заезжала к ним - то "шпоры" перед зачётом совместно настрогать, то что-нибудь модное вместе смастрячить (у них была машинка, у меня - нет), то ещё что. Но это было лет пятнадцать назад. За это время она, конечно, состарилась, а желтоватый халат с поломанными пуговицами и чёрными штампами "2-я ГПБ" я видела на ней впервые.

- Ну, здравствуй, барышня. Ох, да ты за это время ещё красивей стала! Ну, вам-то, молодым, на покос, а нам, старикам, на погост. Верно ли говорю, Владимир Порфирьевич?(Профессору, с глумливым состраданием.)

Моё сердце, как чугунная баба, вдруг мощно бухает в рёбра, но я понимаю, что мне придется ждать ещё. У этих двоих - свои дела.

- Это вы, мамочка, о себе так можете говорить. (Профессор, обиженной скороговоркой.) - Говорите, если вам так угодно, а у меня возраст - сугубо индивидуальный, не паспортный... Мне по-настоящему-то - не больше пятьдесяти пяти!..

- Ну ладно, хватит! (Это Петрова-старшая - заведующему отделением. Я, про себя, немного дивлюсь такой нетривиальной субординации.) - Трегубов-то вам сегодня, в конце концов, позвонил?!

Профессор ещё ниже опускает и без того провисшие ротовые углы.

- Нет? А Вышегорский? Тоже нет?! А Борисенков?.. Понятно. Так что же мы будем теперь делать? Чем послезавтра прикажете больных кормить?! Может, от их же собственных голеней мясо отрезать станем - как в древнеиндийском эпосе?!

- Оборони нас Господь, мамочка. Позвоните завтра Борщаговскому сами... Вот прямо так утречком, часиков в восемь - в полдевятого. Это будет лучше для всех. Могу ли я считать себя заранее вам признательным?..

Ну и так далее. Неизбывная оперативно-хозяйственная мутотень.

Потом профессор - видимо, желая показать, что он вовсе не отлынивает от внелечебных нужд отделения и, главное, что ничто человеческое ему не чуждо, - говорит:

- А вот, может, пару барашков прирезать, м-м-м? (Показывает на ближнюю полку с игрушками.) Суп-харчо, а? - Профессор, крякая, потирает призрачные свои ручки. Зинаидочка Васильна серьёзно кивает. - Или вот ушей, может, у парочки чебурашек взять - на чебуреки? или, скажем, на жаркое? Хорошие уши у них, хе-хе-хе, жи-и-ирные... - Зинаидочка Васильна снова кивает и что-то записывает в блокнот.

 

Глава 8

Игра на выбывание: двенадцать раундов без перерыва

Раунд первый

Рядом с Зинаидочкой Васильной я послушно иду какими-то коридорами. Они мало отличаются от прежних, но телом своим я чувствую, что направление сейчас иное. Мы не просто идём от кабинета профессора назад, к выходу, но берём какой-то совершенно иной курс - и многократно меняем его. Внезапно Зинаидочка Васильна с силой толкает меня в бок, и мы оказываемся в зловоннейшем нужнике.

- Сейчас внимательно меня слушай. - Она хочет открыть воду над абсолютно сухой раковиной, но кран, глубоко икнув, отрыгивает ржавчину. - Иди сюда.

Мы входим в кабинку. "Сейчас головой меня в унитаз..." - проносится не самая, впрочем, абсурдная мысль. Но Зинаидочка Васильна закрывает дверцу, резко спускает воду и, под агональные хрипы труб, шепчет мне прямо в ухо: - Сейчас мы пройдём в мой кабинет┘ (Я киваю... Входим в следующую кабинку, закрываем дверцу.) Зинаидочка Васильна спускает: - Там я включу мощный вентилятор... (Киваю┘ Следующая кабинка┘ Дверца┘) Спускает: - Так надо... стены имеют уши... поняла? (Киваю.)

Коридоры, коридоры┘ Страшные ответвления, как в тоннеле метро.

И вот мы в её кабинете.

Она садится за стол, занимая эскулапский престол, я, с другой стороны, - табуреточку пациента.

Это, на первый взгляд, обычный врачебный кабинет, даже напоминающий процедурную или хирургическую (обилие софитов, зеркал, ширм) - но с поправкой на то, что он не пугает металлически посверкивающим инквизиторским инструментарием: его попросту нет - ведь все целительные операции здесь производятся словом, конечно же, словом...

- Да, ты знаешь, я здесь сейчас и живу. Переселилась. Ну как переселилась? Нинка попросила. Будет сейчас свою, бляха-муха, личную жизнь устраивать. А у нас до того одна кровать на двоих была, вторую негде ставить - ну и как тут устроишь? Я - мать, я понимаю... Ну, и наш Геморрой Геморроевич мне разрешил... Ещё бы он мне не разрешил, ха-ха... поглядела бы я на него... Ну вот и обжилась потихоньку... Нинке-то ведь совсем солоно. Дитё-то нагулять - это и в лифте можно, а вот жизнь свою женскую замужнюю наладить... да... Ты сюда посмотри: видишь, какая кроватка-то...

Она отодвигает ширму - и я вижу высокую просторную кровать старинного образца - в увесистых никелевых шарах на спинках в изножье и в изголовье, напоминающих о пушечных войнах времен Наполеона. В изголовье кровать к тому же полногрудо, рождая образы кустодиевских купчих, дыбится пухлыми подушками. Покрыта она толстущим, очень ярким стёганым одеялом: преобладают красные и оранжевые тона, но есть и нежно-голубые лоскутки... На стене - коврик (бурых, тёмно-зелёных и белых оттенков) с парой оленей: один из этих парнокопытных вполне благодушно лакает водичку буколического ручейка - другой чутко (хотя, по-моему, запоздало) вздёрнул уши: сейчас охотничек или волк живенько переведут их в иное измерение... н-да... где несть ни счастья, ни печали...

- ...Да и я женщина, между нами, ещё не старая, мне тоже иногда надо. У меня хоть и климакс, а иногда надо. Иной раз как припрёт, караул! А у нас тут больные, которые под себя не ходят, да не буйные, те очень даже ничего бывают. О-о-очень даже ничего!

И на этих словах она включает вентилятор.

Раунд второй

Сразу становится холодно.

- Короче, пройдём по твоему же списку. Так. Где твоё письмо? Вот оно. Так-так-так-так-та-а-а-а-а-ак... Ну, про родителей из Костромы сейчас не буду... вопрос серьёзный.... Начнем с Герберта.

- Начинайте.

- Ты пишешь, что... ну да, пункт четыре: "На первом же этапе жизни в "северной столице" она (имя) столкнулась с предательством Герберта (фамилия) - человека, которого любила..." Так вот: никакого Герберта не было.

- То есть?

- Ну не было. Герберта √ не было. Нет его в природе - и не было. Это √ во-первых.

- Пожалуйста, ещё раз... я что-то не...

- И замужем твоя подруга никогда не была. Это √ во-вторых. Может, и водился у ней кто-либо из сексуальных партнёров по имени Герберт, этого мы не знаем. Но замужем она никогда не была. Ни за Гербертом, ни за Норбертом, ни за Ольбертом, прости господи.

(Она произносит "х-х-хос-с-сп'ди".)

- А как же...

- Вот. К этому мы и подходим. Замужем она не была, беременности у неё тоже не было.

- А что же было - ложная беременность?

- Да, ложная! Именно что. Прямо как у королевы Марии Первой Тюдор. Слушай меня внимательно: у неё беременности - в последние девять лет - не было и, главное, ни при каких условиях быть не могло. Даже если бы она пропустила через свои, так сказать, репродуктивные органы полк солдат за ночь. Последние девять лет у ней наглухо зашиты маточные трубы.

(Как холодно, чёрт, от этого вентилятора! Я сейчас подохну! Какой гул в голове!.. Танки, танки, танки... танки идут... куда?)

- Может, тебе водички? Побледнела, бедная, вся. Минералочки? Или обычной? без газа?

- Спасибо. Огромное спасибо!! Вы что, хотите меня тоже в жёлтый дом упечь?! Не выйдет.

- Да никто тебя...

- Выключите вентилятор! Пожалуйста!

- Нельзя. Убери свои руки! Нельзя, говорю!

- По-моему, это путаница в документах. Заведующий сказал, что у неё сегодня день рождения, а у неё день рождения - в феврале. Вы посмотрите, чья это история болезни перед вами?! Её ли?! Мою подругу зовут... (фамилия, имя, отчество).

- Нет, милая моя девушка. Передо мной история болезни пациентки... (называет полностью другие ф., и., о.). Но это и есть история болезни твоей подруги. Потому что зовут твою подругу именно так.

- Чушь! Ну чушь ведь полная! Покажите историю болезни!

- Спокойно, спокойно. Вот только не надо мне тут вскакивать. Сядь.

- Зачем вы мне голову-то морочите?! Что это за спектакль?! Я жаловаться буду!!!

- Сядь, я сказала. Не переживай так.

- Дайте сюда историю болезни!

- Не имеем права. А фотографию показать могу. - Вытаскивает что-то из папки. √ Она?

Девочка смотрит мне прямо в лицо. Полураздетая. Соски большие и тёмные, как расширенные зрачки. Снимала не я...

- И ещё могу.

...Чёрно-белое фото, чуть-чуть не в фокусе. Мы, с финскими санями, быстро идём на гору. На нашу гору. Видимо, даже бежим, оттого и не в фокусе...

┘Мы в Петергофе. Цветное фото┘ Она, вздёрнув нос, впереди - я плетусь сзади (дальний план). Моё лицо (крупный план): выражение потерянности. (Видимо, там же...) Цветное: я, одна, в электричке.

- Где это ты? √ Зинаидочка Васильна, по-свойски.

- Да это, наверное┘ Ну да: за противоблошиным мылом ездила к чёрту на рога┘

- Куда за ним ездить? Взяла поставила на ночь, в середину комнаты, миску с горящей свечечкой, воды мыльной туда немножко √ и все дела. Мыло любое пойдёт. Народное средство. Сто процентов берёт.

(Ага, "житейская мудрость".)

┘Так. Три схожих фотки: я сопровождаю Атанаса Юбкаря к "Техноложке". Одна фотка сделана возле ремонтных гаражей, то есть ещё до Якобштадтского переулка. Другая - при переходе Измайловского проспекта. Третья - в Первой Ротной, уже после улицы Егорова... Так┘ Мы с девочкой на Фонтанке, напротив Измайловского сада. А это мы в лесу... Боже мой, в лесу... Возле моих а-ля-фуршетных пней... Девочка пьёт коньяк... Я держу в руке маленькую свечу и гляжу прямо в объектив! Последняя фотография - превосходного, даже пугающе-превосходного качества, хотя сама девочка здесь и страшна: она сидит в кафе кинотеатра, где я ждала её после аборта. Очень чёткая фотография.

- Кто это снимал?

Молчание.

- А как же аборт?..

Молчание. Затем:

- Вот, кстати, её паспорт... Она?

Конечно. Это её лицо, хотя неизбежно искажённое, как это всегда бывает на официальных фотках... Вносящий артефакты коэффициент казёнщины, так сказать... Впиваюсь глазами в дату рождения. Да: двадцать седьмое декабря, это я понимаю. Но год... Там, конечно, обозначен какой-то год - но не тот... не тот, к которому я мысленно привыкла┘

Мои мозги что-то блокирует - и в тот же миг там происходит короткое замыкание. Я в полном ауте. Я понимаю, что цифры не те, какие были известны мне, но не понимаю, что надо делать для правильного ответа: прибавлять или отнимать... или умножать... делить? чёрт!!..

- Можно я лягу?

Раунд третий

- Да ложись, ложись, милая... Да не на коечку для пациентов... В мою кроватку ложись, в мою кроваточку... Да ты только башмачки скинь... А вот я сейчас тебе одеялко-то подоткну... Тё-о-о-опленько будет... Может, валидольчика? Как у тебя с сердечком-то?

- Нормально у меня с сердцем. Ей сколько лет? (Меня трясёт.)

- Нет, ты не артачься, девонька, прими валидольчик.

- Я спрашиваю: сколько ей лет?

- Так ты же видела.

- Я ничего не видела!! Сколько ей лет?!

- Ой, господи (х-х-х-ос-с-сп'ди), да ты не бери так близко к сердцу... Ну, тридцать ей лет. Сегодня стукнуло.

- Что за бред! Это фальшивый паспорт. Зачем вы меня мучаете?!

- Да ты не...

- Могу я её увидеть?!! Когда я могу её увидеть? Я должна её видеть!! Я сама разберусь... Я не понимаю, зачем вам это нужно... Она не выглядит на тридцать...

- Ты же, ягодка, тоже не выглядишь на тридцать пять, а? Тебе ведь по паспорту тридцать пять? Как моей Нинке, а?

- Тридцать пять...

- Ну вот, а выглядишь на... двадцать пять. Неве-е-е-стушка...

(Шарю глазами - что бы такое потяжелее. Залимонить бы ей прямо в рожу. Но на потолке, который только и вижу сейчас, ничего нет. Он весь в трещинах, с желтоватыми подтёками, лепной... Разве что вон тот кусок посерьёзней - жирную ляжку или жирное крылышко свежекастрированного амурчика...)

- Между прочим, при каждом её поступлении сюда, ей проводят экспертизу на определение возраста. Потому что при каждом поступлении она врёт. То есть, культурно говоря, сочиняет. Далее. Ты обратила внимание на место её рождения?

- Я спрашиваю: когда я смогу её увидеть?! Её, её?!

- Сегодня. Если захочешь.

- Когда?! Когда именно?!

- Вот закончим разговор - и увидишь.

Раунд четвёртый

За окном - тьма.

- Сколько времени?

- Полвосьмого. Вечера, вечера. Ну, у неё-то - свой режим. Ин-ди-ви-ду-аль-ный. Ну, так ты обратила внимание на место её рождения?

- Нет. Марс, наверное?.. Точнее, Венера?..

(Ох, как же холодно! Даже под одеялом! Бр-р-р-р... Проклятый вентилятор... Да ещё и дребезжит... З-з-з-з-з-з... Словно ржавые трактора всех колхозов моей родины... в унисон...)

- Ну вот, мы уже шутим. Это хорошо. Слушай внимательно: место её рождения - Ле-нин-град. И место жизни - он же. С детства и по сей день. Это по поводу твоего пункта номер... номер три - "провинциальное происхождение".

- Родиться можно где угодно. В самолёте. На пути из Козлодоевска в Краснокозловск. Как раз над Ленинградом.

- Не над Ленинградом и не под Ленинградом, а именно что в самом Ленинграде. Притом - в специальной клинике для специальных матерей.

- Больных?..

- Больных! Хо-хо! Мне бы такие болезни. Ты фамилию-то её хоть видела?

- Нет. Не надо. Я нич-ч-ч-ч-его не хоч-ч-ч-чу.

Неприлично стучу зубами. Меня бьёт-колотит крупная дрожь. Она становится всё крупнее. Моё сердце дрожит мелко и вразнобой, а тело само собой выгибается┘Это я видела где-то по телевизору┘ так выгибалось тело у пациента в клинической смерти, покуда его сердце, посредством мощного дефибриллятора, пытались наставить на путь истинный (земной, то есть). Хоп! Хоп!! Хоп!!! Или это электрошок? Сподобилась наконец?

- Может, чайку горячего, с лимончиком? Кофейку с коньячком?

- М-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м...

- Да ты взгляни, взгляни, тогда все поймёшь. Или почти всё.

Раунд пятый

Суёт мне паспорт под нос.

- Ну и как?

- Что - "как"? М-м-м-м-м-м-м-м-м...

- Как тебе эта фамилия?

- Да никак. М-м-м-м-м... Простая русская фамилия. Та была простая - и эта простая... Какая разница, м-м-м-м-м-м-м... з-з-з-з-з...

- Знаю, ягодка, знаю, сладость, что надо сделать... Сейчас тебе грелочку горячую организую... к ноженькам-то. Горячую-прегорячую... Раскалённую просто... Или угольчик к пяточкам? Или укольчик? В смысле - инъекцию в попочку? Или уж сразу в мозг? Прямой укольчик в мозг - длинной-длинной, толстой такой иглой - сквозь височную кость - рррыс!..

Неожиданно меня бросает в сон.

Чувствую, если не вырублюсь сейчас хоть на пару минут, помру.

Я прошу разрешения... И мне разрешают. (Ляг, терпеливица, опочинься, ни о чём не кручинься...)

...Ничего не меняется. Я лежу в той же (купеческой?) кровати. Под тем же одеялом. Один олень ещё лакает водичку, другой уже знает, что их обоих сейчас ликвидируют (элиминируют? "зачистят"?)

Зинаидочка Васильна присаживается рядом на краешек.

- А вообще - человек ли она, эта ваша пациентка? - спрашиваю.

- Нет, конечно.

Долгая пауза.

Наконец решаюсь.

- А я?

- И ты нет. Хотя и другого пошиба.

- Ну и хорошо, - говорю удовлетворённо. Затем, после некоторой паузы:

- А как же у неё месячные были, если она не человек - и трубы зашиты? Или это не связано?

Зинаидочка Васильна молчит.

- Она что, может быть, вообще первозверь какой-то? √ не унимаюсь я.

Ответ Зинаидочки Васильны:

- Да я-то почём знаю?

Раунд шестой

Сколько я спала?..

- Четыре минуты. Как тебе щас-то?

- Получше.

- Так тебе ничего эта фамилия не говорит?

- А что она должна мне говорить?! (Видно, сон, несмотря на свою краткость, восстановил мои силёнки. Причём - ровно для одного приступа ярости.) А что она должна мне говорить?!!

- Прекрати! Для твоей же пользы мы тебя сюда вызвали! Идиотка! Думаешь, нам очень твои показания нужны? Мы и так всё знаем. Не в первый раз уже. С этой же золотой девочкой.

- А что эта простая русская фамилия должна мне говорить?! Что она должна мне говорить?! Что она должна мне говорить?! Что она должна мне говорить?!

(Сижу на кровати, ноги свешены, раскачиваю туловище с дикой какой-то амплитудой, словно раввин в экстазе, словно исступлённый муфтий, - и никак, никак, никак не могу остановиться.)

- Да стала бы я здесь с тобой┘ Стала бы я с тобой, если бы ты Нинке не помогла от этого опи┘дола, прости меня господи, избавиться... Моя же идиотка за него замуж собралась! В одностороннем, так сказать, порядке! А как он с этой (шёпотом) прошмондовкой переспал...

- Откуда вы это знаете?

- Ха! Твоя краля сама и рассказала. Точней, описала. Вот, кстати, её, с позволения сказать, описание причин, приведших к рецидиву. Мы иногда больных просим такое проделать. Некоторым самоанализ не мешает. Особенно таким, для кого извилины поднапрячь - экзотическое занятие. Так вот она тоже во всем винит "среду" и внешние обстоятельства. Хотя... как знать... н-да... Недобор - плохо и перебор - плохо...

Раунд седьмой

- Ну? Почерк-то узнаёшь?

- Это её почерк. Вы зачем меня сюда вызвали?

- Я же тебе, дурашка, всё время пытаюсь объяснить - зачем. Ты же не слушаешь. Если бы не я, тебя бы сюда никто не вызвал. Я тебе по гроб жизни благодарна и хочу оградить от...

- А она хочет меня видеть? Она хотела? Она просила?

- Она-то? Ха! Конечно, хотела. Конечно, просила.

Тело моё враз размякает. Каменный узел в груди чуть ослабевает... Пытаюсь сдержаться, но улыбаюсь. Думаю, получается по-дурацки.

- Можно лечь?

- Ложись.

- Получше мне┘

Раунд восьмой

- Рано радуешься. Ну вот, но она сказала, что ты ни за что не придёшь. А я ей: придёт. Мне самой, говорю, надо, чтобы она пришла.

- А может, вы её тут такой дрянью опоили┘ накачали под завязку - она теперь... что угодно... что угодно...

- Да нет, про тебя-то она денно и нощно рта не закрывала, ещё при поступлении... Денно и нощно... Мы же не сразу ей лекарства давать стали. Да и какие мы даём ей снадобья-то, ты знаешь? Чтобы спала хорошо.

- Ну - и?..

- Ну и приворотное зелье, конечно... Куда ж без него? И вот - приворотила же тебя-то┘ примагнитила┘ ты пришла... (поглаживая мне голову) лежишь передо мной, как лист перед травой┘ а она говорит - скорей мертвяки, говорит, с того света...

Отбрасываю её руку:

- Да нет: я спрашиваю - вам-то, лично вам, - за каким лядом я нужна?

- Я те, барышня, за Нинку признательна. Я ж те сказала! Эта твоя б-б-б-б... б-б-б-б┘б-б-б-б...

- Выбирайте выражения!!

- Ох, какие мы нежные... Эта твоя... как это раньше говорили - камеристка? келейница? конфидентка? наперсница затей?

- Давайте к делу.

- Она ведь уже двоих таких со свету сжила. Ты-то у неё - третья.

- Как это понять?!

- Хо-хо! А ты, небось, думаешь, ты такая единственная и неповторимая?

- Ладно. Дальше.

- Нет, ты ответь.

- Я - не единственная и не неповторимая. Но для неё я важна.

- Эттто уж - бе-зу-слов-но! Вне всяких сомнений... Как и те две покойницы важны были...

- Какие ещё поко...

- Не перебивай. Она ведь по болезни или уж от "среды" своей - как ребёнок: что понравилось - то и должно быть её, собственное. Вот за последние девять лет ты у неё, в этом смысле, третья.

Одна из жертв не вынесла её этих... прости господи... сказала бы я... Не вынесла этих её сочинительств... И вот: головой в Крюков канал. А тут неглубоко. Вот дуры-бабы, прости меня господи (х-х-хос-с-сп'ди). Утопиться как следует - и то не могут. Башкой - об какую-то сваю. А сверху-то - другой, прогнившей сваей-то и пришпокнуло. Летальный исход от болевого шока. (Ха! Да она бы и так скончалась: там перелом основания черепа был.) Другая - замуж за первого попавшегося, только бы подальше. А "первый попавшийся" оказался этим... соевым батончиком... не, это, как его┘ шоколадным этим... буркина-фасосцем? или буркина-фасонцем? Как надо сказать? Нет, вру! За зимбабвийца выскочила... или за замбийца?. Да не один ли хрен? Ну, а там чего-то не заладилось... (Себе). Заладится тут, как же! Одним членом, прости господи (х-х-х-ос-с-с-п'ди), сыт не будешь... Любовь приходит и уходит, а кушать... да... так-то... И тоже камень-то на шею... А может, и аллигаторы поспособствовали.

Раунд девятый

- Стойте! Вы хотите сказать, что она меня выбрала? Для чего? Сама нашла? А вы знаете, что её ко мне привели? При-ве-ли! Её ко мне привели уличные музыканты!..

- Да не разоряйся ты так. Здесь как раз самое интересное начинается. Ты сядь. (Мне на ухо, шёпотом.) Интересное, да, но я про то говорить не буду, не имею права. У меня на магнитофончике записано. Это ничего, что такой старый? бобинный? Садись сюда.

Я снова сажусь к столу.

Так, надели наушники...

Нажимает на кнопку. Бобина начинает вращаться.

Крашеные апельсиновые бровки становятся "домиком", спрашивают меня: слышно?

Киваю.

А что мне, собственно говоря, слышно? Одно "Лебединое озеро". Но я молчу. Плевать. Сегодня - уже сегодня! до наступления ночи! - я с нею встречусь! Я с нею встречусь ещё до того, как пойду спать! Остальное - неважно.

Постепенно сквозь "Лебединое озеро" начинает проступать бормотание. Оно проступает медленно-медленно. Словно фотокарточка проявляется. И вот, всё громче, громче, на фоне той же музыки, я слышу слова. Говорит голос без звука.

Её родители живут в Ленинграде... Её отец - главное административное лицо области... Посмотрите направо.

Повернувшись направо, я вижу на стене плакат с маловыразительными, привычными, как обои, фотографиями.

Голос - не мужской и не женский, голос без звука. Он, сам собой, входит в мой мозг:

Узнаёте его? На всех государственных праздненствах, на всех плакатах... Вон тот, в центре, на самом верху?

Я вижу. Вздрагиваю. Киваю. Неизвестно кому.

Отлично. Теперь о конкретном месте жительства. У них несколько квартир на Московском проспекте, возле станции метро "Московская"... В сталинских домах... знаете такие, конечно?

Я срываю наушники, вскакиваю - но тут лик Зинаидочки Васильны искажается, делаясь похожим на разросшуюся морду жужелицы. У неё, у Зинаидочки Васильны, то есть у жужелицы, выдающиеся вперед, сильные заострённые челюсти, с длинной хитиновой мандибулой, которой она ловко удерживает жертву, то есть меня (при том ещё мучая-щекоча своими усищами и тараща на меня огромные, как спутниковые антенны, выпуклые глазенапы)... С неожиданной силой жужелица отбрасывает меня назад, в кресло, скручивает мои руки, надевает мне наушники...

Жилище также есть на Крестовском острове - этаж дома улучшенной планировки. Есть загородный дом с оранжереей, садом, бассейном, теннисным кортом, личным бункером и взлётно-посадочной площадкой для вертолёта, но месторасположение этого объекта сообщать не имеем права... Скажем только, что он находится в лесистом, богатом природой районе между Лисьим Носом, Заячьей Губой и Волчьей Пастью...

Мать обсуждаемой персоны занимает один из высших постов во "Внешторге". Младшая сестра персоны (младше её на три года) работает в этой же фирме, шесть лет находится на постоянном месте жительства в Швейцарии, замужем за состоятельным бизнесменом, двое детей...

Родители регулярно предоставляют гражданке (фамилия, имя, отчество) месячное содержание в размере трёх тысяч рублей. На её счету лежит девяносто две тысячи рублей... Для справки: средняя зарплата начинающего врача: сто десять рублей.

Срываю наушники, резко вырубаю дьявольскую машину.

Набираю побольше воздуха - и...

Раунд десятый

- Если у неё родители!.. то!.. - вскрикиваю я.

Снова лежу в кровати. Нет сил держать спину.

Морда гигантской жужелицы, перекашивается; мохнатой свой лапой она делает мне знак - не ори!!

- Если у неё родители - те, кто они есть, - вшёптываю я со свистом и змеиным шипом в её волосатый, придвинутый ко мне слуховой лабиринт, - то отчего она гниёт в вашем клоповнике?! Что-то уж совсем неправдоподобно...

- Ой, милая ты моя. Так это же часть её болезни. Притом - одна из самых существенных. Ей, душеньке, надо, чтоб об неё ноги вытирали. Да желательно погрязней, ноженьки-то. В навозце и говнеце чтоб. Характерная клиническая перверсия, особенно в период рецидива. Вот хочет она с простым народом пообщаться, пострадать соборно, ну что ты с ней сделаешь! Правда, лежит она всё равно в отдельной палате. Да и санитары у неё - из тех... ну, из тех... которые от вас-то двоих везде ни на шаг...

(За окном - сплошной антрацит. В кабинете - холодно и душно одновременно. Усовершенствованный ад...)

- Но этого быть не может...

- Чего?

- Всего.

- Именно такое только и может.

- Но ведь её ко мне привели музыканты. Вы говорите, что она меня выбрала... потому что я ей понравилась?

- Ну да.

- Но, повторяю, её ко мне привели музыканты!! Уличные музыканты!

(Поскольку я не могу не орать, она переключает вентилятор на дьявольскую мощность. Рёв сплошной бомбардировки. Ковровой. Ядерной. Хиросима, любовь моя.)

Мне на ухо:

- Дело в том, что их люди, то есть люди её родителей, по её команде, выследили всех, кто к тебе ходит. В том числе этих. Ну, и потом...

- Что - "и потом"?

- Ты достаточно ли хорошо знаешь этих своих приятелей?

- Каких?

- Ну, уличных музыкантов...

- Я?.. Вы на что намекаете?

- Ладно, проехали. Скажу больше: она просто увидела тебя однажды в метро. Да! Таким деткам интересно поездить в метро. Это же для них приключение. Крутая экзотика. Все горы возле Цюриха объездят на своих джипах, а в метро проехаться┘Это как потеря девственности... В целом √ крутой экстрим┘

- Почему у неё зашиты маточные трубы?

- Аборты с тринадцати лет. Так что это радикальное вмешательство было осуществлено по частной - и очень, я бы сказала, приватной - инициативе родителей.

- Аборты с тринадцати лет? А зачатия? Это при охране-то?!

- А что они могли в этом случае? Она же в любом месте, в любое время...

- Ну, ладно! Оставим!..

- Кроме того, деньги-то у нее немеряные, она вон - кого хошь подкупит. Меня даже пыталась... Устояла я...

- А чего она от вас-то хотела?

- Чего-чего. Ясно чего. Того самого.

- Того самого?!

- Чтобы я её грязной шваброй отдубасила-обработала. Да ты не сбивай. Вернёмся к нашим баранам. Увидела она тебя, значит, в метро... ну и выследила...

- Сама?

- Сама. Для неё это ведь игра. В мисс Марпл или в кого там ещё, я не знаю. Это она так о себе сама говорит: я, говорит, мисс Марпл. А, по-моему, это Агата Кристи и, как её там┘ Жорж Санд в одном лице. Такое сочинять! Такое сочинять! Да ещё это же и сыграть! Сара Бернар, мать твою за ногу!..

- Так. Я насчёт аборта. А какие же услуги я по сей день отрабатываю? Точнее - по сию ночь?

- А вот этого, девушка, я не знаю. Я говорю только про то, что знаю наверняка. Слушай дальше. Ты же в Ротах живёшь, так? Ведь в Восьмой Роте, так?

- Официально - да. Дом стоит между Восьмой и Заротной. Вхожу чаще всего с Заротной...

- Ну вот. А она, наша дорогая краля, сняла себе квартиру в Девятой.

- Когда?!

- А вот сразу, как тебя встретила. Когда тебя встретила и выяснила, где ты живёшь, так и сняла. Причем там коммуналка была. Так всех живенько расселили, а её вселили. Хорошее зданьице: Девятая Рота, дом пятнадцать.

- Знаю┘ Там еще шахматист знаменитый жил... Михаил Чигорин┘ барельеф висит... Но┘ Но зачем ей... Нет! Хватит... скоро ли конец вашим сведениям... пожалуйста... у меня сейчас кровь хлынет носом... горлом... кишками... изо всех дыр...

- Водички?

- Нет.

- Зачем ей, говорю?

- Как - зачем? Ну, сначала поближе к тебе быть... А потом, как к тебе вселилась, ну... надо же ей куда-нибудь уходить...

- Когда √ куда-нибудь уходить?

- Ну, она же как бы в институте училась? Как бы где-то работала?

- Я же её у декана...

- Она ни в каком институте┘ никогда в жизни┘ Родители - хо-хо! - могли бы уж... Ну, дома там частные уроки┘ языки всякие, пианино... Тренер по горным лыжам... верховой езде... Да уж: верховой езде! Скачкам┘ (Похабная ухмылочка.)

- Я её у декана... Я ему же фамилию называла...

- Мало ли таких фамилий. Вышла бы неувязка с фамилией, с инициалами ли, она всегда бы вывернулась. С её-то воображеньицем. Она и паспорт фальшивый могла бы в случае чего... ты не беспокойся...

- Я не беспокоюсь... Значит, от меня, из Восьмой Роты, она переходила улицу - и к себе?.. Нырк! - в параллельную квартирку?.. В Девятой Роте? В институт, на работу не ходила... натурщицей не была... Сплошь - не, не, не...

- Водички?

- Нет.

- Чайку?

- Что она там делала у себя в Девятой Роте?

- Ну, что делала: отдыхала...

- От чего?

- От всего. От тебя, например. Телик смотрела... Ела... спала... пила... Встречалась с половыми партнерами... Да мало ли дел у молодой женщины?

- Зинаидочка Васильна... Зинаидочка Васильна... А можно я посплю? чуточку... Мозг просто вырубается...

Раунд одиннадцатый

Спи, дитятко, ты ведь уже спишь...

- Где ходим, тут и спим┘ Где встала, там и спала┘ Давай я во сне тебе подытожу наши делишки-то, чтобы время жизни сэкономить? Вот смотри, значит, так, баю-бай, баю-бай: родителей она выдумала, любовь с Гербертом, мать Герберта, учёбу Герберта, службу Герберта, ребёнка от Герберта - вообще всё, что касается Герберта, включая самого Герберта,- выдумала... Баю-бай... Морочила морока, а пророчила сорока... Баю-бай... Ох, да: не всяку кручину-то заспать можно... Письма она, стерва, тоже сама за него писала - ну просто Вера Панова, скажи? Вера Панова и Вера Инбер в одном лице! Про институт, художников - тоже выдумала, то есть, культурно говоря, сочинила... Баю-бай...

- А кто были её подруги? Ведь не приснились же они мне? (Хотя - кто может это знать?) Ну, те, из института?

- А! Ну это-то просто. Девки - из тех же людей.

- Каких?

- Ну, которые за вами по пятам ходили. Охраняли её, то есть. Ты думаешь, почему тебе на чёрной лестнице весь этот богемный бардак развести разрешили, а? Все ведь все видели, все - всё видели, но они... они тебе разрешили, понимаешь? Баю-бай, баю-бай, баю-бай, лалэ-бай... Так что всем остальным - то есть, по сути, всем - пришлось заткнуть языки в свои же задницы...

A wandering minstrel I...

A thing of shreds and patches...

Of ballads, songs and snatches...

And dreamy lullaby...

Ну, как спалось?

Натурщицей твоя красотка сроду не была... Бл┘дью - да: бл┘дью была. И остаётся... Я бл┘ден, а не бл┘ден кто ж?.. Кстати: Камержицкого в природе не существует... И не существовало... Игорь Викентьевич, вас здесь не стояло...

Но блохи-то были...

Блохи были, а Камержицкий - нет. Вот в чем онтологический-то парадокс. Блоха - ха-ха! Блоха - ха-ха! - не без греха! Друг Джека - ну, ты понимаешь... Один из её бесчисленных кабальеро... кобельеро, я бы сказала... причём ну о-о-очень давний. А все эти Александры... кто как бы капусту ей одалживал за определённые услуги... имя этим кобелям - легион. А ты как себе думаешь? Разве эта мудо┘лядь, прости господи (х-х-х-ос-с-с-сп'ди), может просто так кончать?

Снова спать? Ну, спи.

Какая разница. И вот, кстати, что тебе снится. Тебе снится, милая барышня, что ты меня спрашиваешь - ну, например, да? - ты меня спрашиваешь: за каким чёртом она сбавила себе возраст? Вот тут-то и кроется, так сказать, зерно... курочка все зёрнышки - кудах-тах-тах...

Сама-то не догадываешься? Не догадываешься совсем?

Да ты спи, касаточка, спи... Беспечальному сердечку-то сон сладок...

А печальному-то - вдвойне... Грозен сон, да милостив Бог...

Хотела она ребёночком при тебе побыть... Ребёночком, да┘ Чегой-то у ней с ейными родаками-кесарями не сложилось... не сложилось совсем... Так что насчёт ребёночка - это, в своем роде, правда - а также и то правда, что он внутри неё словно всегда был┘

Ну нынче-то получше будет: они её в Швейцарию к замужней сестре задумали сбагрить-отправить. Матушка, матушка, что во поле пыльно... Та-то краля хоть младше, да зато интересы у ней более трезвого порядка, да... Ну, подложит она её там, сеструху старшую-то, дуру непутёвую, под денежный-то под швейцарский мешок... С умо-о-ом подложит... Сударыня-матушка, что во поле пыльно... А топиться там одно приволье: Женевское озеро - это уж всяко поглубже, чем Крюков канал... Тятя, тятя, наши сети притащили женский труп...

Просыпайся, просыпайся, хватит, хватит, хватит спать...

Детки, в школу собирайтесь, молочка давно уж нет... Кушай тюрю, Яша, интеллигентный человек должен есть всё, что ему дают. Хорошо поспала? Во-о-от так... потягу-у-ушечки-растушечки... Ну, пойдём дальше...

Последнее, самое распоследнее. У неё сегодня день рождения, да. Тридцатничек, так сказать. Та-тА какой-то жизни цвет, ужель мне скоро тридцать лет. Мне-то ещё не скоро (если с конца считать, хе-хе), а ей, вишь, - уже. В жизни ра-а-аз быва-а-е-ет три деся-а-а-тка ле-е-е-ет! Да просыпайся же ты! Ох, вода моя, водица, до-о-обрая моя сестрица, ты омой меня до дна, отгони остатки сна... Отогнала? Иль ещё одно ведро ледяной водицы выхлестнуть тебе на темечко-то? У нас тут это уме-е-еют... Есть такие заправские мастера, что куды там с добром... Да: так вот, значит, день рождения... Стулья расставлены, свечи заправлены в празд-нич-ный пи-рог! Она ведь - знаешь, чего попросила у заведующего-то? Она и говорит... Она и говорит... Она и говорит... Она и говорит...

Ох, а можно мне ещё поспать... хоть минуточку... не выдержу я пыточку-то... душа из меня вон... Не ровён час, конёчки-то склею...

Поспи, касаточка... Лунные поляны.... ночь, как день, светла... Сон что богатство: чем больше спишь, тем больше хочется... Баю-бай...

Раунд двенадцатый

┘И вот глаголет твоя подруга-шалашовка, прости господи (х-х-хос-с-с-сп'ди), заведующему Седьмым стационарным отделением Второй городской психиатрической больницы, профессору Крестовоздвиженскому Владимиру Порфирьевичу:

"Профессор ты мой, батюшка роди-и-имый! Не дари ты мне на день моего рождения ни золотой и серебряной парчи, ни мехов чёрного соболя, ни жемчуга бурмицкого, а пригласи-примани ты подругу мою сапфическую, аполлоническую, фармазонско-амазонскую - в терем твой скорбный, во хоромы твои эскулапские - одним бы глазком на неё взглянуть!.."

А-а... а-а... баю-бай┘Спи, ласточка, спи... Пришёл сон из семи сёл, пришла лень из семи деревень...

Но наш-то старый дурак - ни в какую. Упёрся рогом, и всё тут.

А она, непутящая, разрюмилась пуще прежнего - и ну в плач-стон:

"Профессор ты мой, батюшка роди-и-имый! Не дари ты мне на день моего рождения ни золотой и серебряной парчи, ни чёрных мехов соболя сибирского, ни ожерелья жемчуга бурмицкого, ни даже золота венца самоцветного, а пригласи-примани мою подругу закадычную, горемычную, от-всех-прочих-отличную - в терем твой скорбный, во хоромы твои эскулапские - одним бы глазком на неё взглянуть!.."

Ну а маразматик наш профессорствующий, Геморрой наш Геморроевич Крестовоздвиженский, ясное дело, вдругорядь отрицательную резолюцию знай накладывает.

Ходит сон да по сенюшкам... ох... дрёма да по новым....Чую, где ночую, да не знаю, где сплю... Спи, касатушка... поспи, моя бедная...

Тут пуще прежнего разнюнилась красна девица, пациентка наша эксклюзивная: в пол в позахезанный челом бьёт-убивается, руками во стены, аки подраненная-пленённая птица-лебедица, колотится, горючими слезами умывается:

"Профессор ты мой, батюшка роди-и-имый! Не дари ты мне на мой день рождения ни золотой и серебряной парчи, ни чёрных соболей сибирских, ни ожерелья бурмицкого, ни венца самоцветного, ни тувалета хрустального, ни даже - хрен бы с ним! - аленького цветочка, а пригласи-примани подругу мою неизменную, незаменную-неподменную, ни-с-кем-не-сравненную - в терем твой скорбный, во хоромы твои эскулапские - одним бы глазком на неё взглянуть!.."

Ну, тут уж наш Геморрой Геморроевич...

Баю-бай, моя кукушечка... Баю-бай, моя ласковая... Ох, баюшки-ба-а-а-а-ай... Вещий сон не обманет... Сон правду знает, да не враз покажет...

Да, кстати: ты занималась полностью выдуманными делами. Слышишь? Ты прожила несуществовавшую жизнь.

 

Глава 9

Сретенье

Снова коридоры. Мне не объяснили, как отсюда выйти, но я знаю сама: надо идти только прямо.

И это даётся мне без труда. Потому что другого пути нет.

Каждый отсек коридора в пятнадцать - двадцать шагов заканчивается решёткой. Её дверь открывает призрачная фигура в белом, которая беззвучно сопроовждает меня. Я вступаю в следующий отсек коридора. Фигура в белом, лязгая металлом, запирает за мной дверь. И снова отсек, пара шагов, снова решётка, снова дверь в следующий отсек.

Анфилада.

Отсеки я не считаю.

Просто знаю, что назад идти нельзя, да и невозможно: это двери-клапаны без обратного хода.

Движение неукоснительно одностороннее.

Меня немного тревожит срединный участок отсека, когда я нахожусь между дверью выпустившей - и той, что должна впустить.

Тогда мне ясно видно, что я в клетке.

Когда находишься вблизи решётки непосредственно, это ощущается не так сильно.

Итак, я перехожу из клетки в клетку.

Все они одинаковые.

Я помню, что должна увидеть девочку - точнее, девочка должна увидеть меня. Нет, я не должна, я ничего не должна - но ей разрешили. Я твёрдо знаю, хотя не могу объяснить, откуда исходит это знание, что я не столкнусь с ней в клетке. Я чувствую, что этого никто не допустит. Её люди сделают как-то иначе: она меня будет видеть, а я её - нет. Это меня успокаивает.

На, смотри.

Мне не жалко.

Перед тем, как тебя подложат под денежный мешок, всё равно не насмотришься.

Возможно, она наблюдает за мной через какие-то камеры, вмонтированные под самым потолком.

Расправляю плечи.

Высоко несу голову.

Ну, насколько это возможно при моем росте - и гвозде в сердце.

Коридоры без окон.

Они освещены люминесцентными лампами. В некоторых отсеках лампы не работают. Но там не темно: свет проникает из отсеков соседних.

В целом - нигде не темно, но и не особо светло.

Так себе. Призрачно. Сумеречно. Никак.

Нигде не холодно.

Ни холодно, ни жарко.

И такое странное ощущение, будто чувств никаких нет.

Но это не то состояние, какое сопутствует попавшим в нирвану. (Точнее - не то, которое является входным туда билетиком.)

Потому что мне больно от моего бесчувствия.

Ага, apathia dolorosa.

Значит, из всех чувств боль (по поводу бесчувствия) умирает последней.

Тогда сейчас у меня не такое уж и бесчувствие.

То есть - всё равно больно.

И стоит мне это осознать, я вижу её.

Она стоит ко мне спиной.

Справа и слева от неё застыли здоровущие фигуры в белых халатах.

Фигуры повернуты ко мне лицом.

Они одинаковы.

Эта троица стоит с другой стороны решётки, через отсек. Между мною и ней √ один-единственнный отсек, пока пустой. И, получается, для того чтобы идти дальше, мне надо вступить в её отсек, пройти рядом с ней? Пройти мимо нее? Пройти?

Она одета в больничный халат. Из-под него торчит больничная рубашка. То и другое - со штампами. Даже отсюда мне видно, что всё на ней старое и не очень свежее. Кроме того, я чувствую, что под больничной рубахой на ней ничего нет.

Ноги голые. Почти босые: шлёпанцы изодраны.

Всё это мне отчётливо видно даже на таком расстоянии. При довольно призрачном освещении.

За мной, с лязгом, уже закрыли дверь. И заперли её

Я делаю нерешительный шаг вперёд.

Ибо назад - некуда.

А стоять на месте - только сильней примагничивать к себе внимание.

В это время происходит два действия.

Она, не поворачивая головы, с душераздирающей простотой говорит: почему ты без свитера? на улице очень холодно - в одной куртке замёрзнешь┘

Внезапно - и одномоментно с тем - в стене того отсека, в каком я стою, слева, я вижу приоткрытую дверь. От неё резко тянет холодом. Дверь выглядит так, как будто её проём был вырезан только что, специально для меня.

С той стороны порога, фигура в белом, беззвучно показывает мне рукой: сюда, сюда.

И я сворачиваю туда, в эту дверь, в холод.

┘Через двадцать лет невольные киллеры памяти подсовывают мне другой вариант этого эпизода. Сейчас я не знаю, какой из двух "верен". И нет никакой надежды узнать "истинное положение вещей". (Заключить бы эту фразочку в три дюжины кавычек.)

Сразу опущу детали, которые совпадают с первым вариантом воспоминания: как она была одета-обута; какова была дверь, которая неожиданно открылась слева в стене

Меня интересуют сейчас только различия.

Итак, альтернативный вариант эпизода.

Как уже было сказано, некоторые отсеки коридора не были освещены непосредственно - видимо, в силу испорченных ламп. Но свет туда проникал из соседних отсеков. Таким образом, на этих участках не было полностью темно, но лишь сумеречно.

Она стояла в одном из таких сумеречных отсеков. Возле самой решётки. Лицом ко мне. По обеим сторонам от неё стояли санитары.

Она, скорее всего, увидела меня раньше, чем я её (что мне почему-то неприятно до сих пор: она ведь заранее знала, где и примерно когда я появлюсь, и потом, глаз, привыкший к темноте, лучше различает объекты освещённой части).

Когда я заметила её (на расстоянии пятнадцати - двадцати шагов), стоя спиной к только что пройденной решётке, она уже смотрела на меня в упор. И даже, я бы сказала, тремя глазами: у неё был широко открыт рот - она смотрела на меня даже ртом.

Я вздрогнула, остановилась. Всё существо моё окаменело. (Сейчас, когда я возвращаюсь к этой сцене, мне становится понятным - понятным глубоко изнутри - смысл фразы "превратиться в соляной столб".)

Возможно, рот у неё был широко открыт, потому что она кричала. И начала кричать раньше, чем я её увидела, но чувства мои были полностью выключены. За исключением бесцветной боли. А уши не слышали. (Кстати, так бывает. Боль эгоцентрична, единовластна - и ревнива, ревнива, как дьявол.)

И вот, следовательно, она кричала. Я поняла это по действиям санитаров: они пытались уволочь её прочь от решётки. Но она вцепилась в прутья и, возможно, вследствие какого-то электрического разряда, герметичную завесу моего слуха словно пробило. (Возможно также, что слова √ точнее, смыслы -минуя уши, разили сразу мой мозг.)

Она кричала:

- Я люблю тебя!!. Не бросай меня!!. Спаси меня!!. Забери меня отсюда!!.

И ещё (с истерическим хохотом):

- Тут одна лесбиянка есть, знаешь?! Она ко мне пристаёт!! А я не хочу, не хочу!!

И ещё:

- У меня месячные сейчас!! А мне ваты не дают!! Принеси мне ваты!! У меня кровь, кровь!!!

В это время санитары-бодигарды наконец оторвали её от решетки.

Всё последующее заняло, от силы, три-четыре секунды.

Как-то сверхъестественно извернувшись, - так невероятно, как человек по природе своей сделать не может, - она, зубами, пробила руку одному √ и, молниеносно - другому. Наверное, она сумела всадить зубы глубоко, до костей, - и вдобавок впрыснула свой драгоценный яд. Я поняла это по тому, что пораженная конечность каждого из них вмиг комически-беспомощно повисла - как мужской орган совокупления, выполнивший свою краткую боевую миссию.

Поняла я это также и по тому, что там, где у фигур в белом должны были розоветь лица (розовели пятна, но лиц не было), - там, у каждого, молниеносно разверзлась большая ярко-чёрная дыра: распяленный мукой рот исторгал, видимо, крик - лютый, сокрушающий далёкие сердца крик, - для меня абсолютно беззвучный.

Воспользовавшись мгновением свободы, она, оттопырив зад, как-то скабрезно полуприсела, быстро зачерпнула рукой у себя в межножье - и с силой размазала тёмное по лицу.

А лицо, с размаху, всадила в решетку.

Очевидно, на её лице была кровь. Но в сумерках мне было видно только, что пятно лица из светлого вмиг потемнело.

...Зря ты сделала это. Теперь так и запомню тебя: тёмное от крови лицо, в котором уже нет черт; вместо лица √ тёмное пятно, резко рассечённое на куски чёрной решёткой.

 

Глава 10

Пляска скорби и ликования

Не могу сказать, где нахожусь.

Я только понимаю, что это мой город ("mooi").

Наверное, конец декабря, потому что в окнах - ёлки.

Ночь.

В тёмных расселинах ночи прялка жужжит и поёт...

Мне сказали, что я прожила придуманную жизнь. То есть, получается, ничего из того, что полностью занимало моё сердце и голову, руки и душу, что не давало отдыха ногам, что ласкало и терзало мое тело - "в реальности не существовало". (А было ли тело?) Мне даже пытались доказать, чуть ли не документально, что это всё было сочинено, просто придумано. Причём даже не мной.

А мне хочется крикнуть: ну и что?!

Ну и что из того?!

Какая разница?!

Даже если мне предъявят целые горы, даже целые джомолунгмы документов, а в тех документах будут малые и большие кучи так и эдак обоснованных констатаций, а констатации те будут опираться на "последние данные из мира науки", я и тогда повторю своё: какая, в сущности, разница?

Эта штука, проштемпелёванная русским словом (I'd like to spell it: Жерар, Изольда, Зигфрид, Наполеон, мягкий знак) - то есть обозначаемая кличкой (её я заведомо заключаю в бессчётное множество железобетонных кавычек), похожа на кошку. Она обязательно сцапывает того, кто ей потребен, в первую очередь важен, интересен - может быть, для того, чтобы быстрей, чем других, его укокошить-слопать - ну и что? - и вот она с силой притягивает к себе избранника своими передними лапами - а задними - а задними, мощно его когтя, отталкивает.

Ну и что?

Мне даже смешно.

Да делай ты со мной что хочешь!

Я не боюсь тебя.

Засунув руки в карманы, я стою в Петербурге, ночью, под косо летящим снегом, предвечной собственностью любимых моих классиков, и говорю: да делай ты со мной что хочешь, - потому что я ┘ (Или так: да делай ты со мной что хочешь, всё равно я┘) А здесь можно скажу не по-русски? - ik hou van je.

Прости, что говорю это второпях: мне надо бежать в ночную смену. На Васильевский. На склад Троглодиты. Ты ведь знаешь: у меня долги. Мне надо отрабатывать долги, которых, как мне пытались внушить, я не делала.

Нет, ребята: делала. Ещё как делала! Раз всё то, о чём речь, действительно существовало в моём сердце, а для меня это так, значит, оно существовало. Целиком и полностью, со всеми частями. Понятно ли это? Существовало.

И вот я уже стою на Благовещенском мосту.

Ветра нет. Мне холодно. Даже без свитера.

Никого.

Ну как - никого? Рукой в мягкой варежке я ласкаю моих ненаглядных морских коньков. Сколько их всего в этой ограде? Никогда не считала.

Белый, словно выбеленный тишиной, лёд Невы. У берега, с обеих сторон, на него пролит апельсиновый сок фонарей.

Софит полной луны, со знанием своей миссии, освещает нарядный участок ледяной глади. Или именно свет и делает его нарядным?

Падает снег. Буквально на глазах гладь зарастает белой пушистой шерстью - нежной, чуть рыхлой. Я неподвижно смотрю на эту ворожащую, собою же завороженную белизну. Софит постепенно меняет положение... И вот, на белоснежном ковре невского льда, я вижу чёрный рояль. Перед ним сидит музыкант. (То, что это музыкант, мне ясно сразу┘)

Он сидит на домашнем табурете, ко мне в профиль, на расстоянии примерно полутора сотен шагов (если сойти с моста по воздуху) и, отстранённо от всего мира, очень сосредоточенно курит. На нём серое драповое пальто, рукава которого коротковаты, воротник поднят. Время от времени, держа сигарету в зубах, он яростно сжимает замерзшие пальцы в кулаки. Видимо, его и самого смущает такое положение своих кистей. Особенно там, именно там, где... ну да: где река... высовывалась бы из-под моста, как из рукава - рука... и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы... как Шопен... как Шопен... как Шопен... никому не показывавший кулака...

Пианист прикуривает новую сигарету. Зажимает её в зубах. И приступает.

Он наигрывает мелодию, которая через двадцать лет станет знаменитым на весь мир саундтреком.

Но я еще ничего про это не знаю - равно как и про то, что эта мелодия станет саундтреком моей новой любви.

Конечно, я пока ни о чём этом не знаю.

Просто стою на одном из мостов Невы.

Слушаю музыку.

И вот софит уже освещает забор на Васильевском острове и ворота: вход на склад.

Снегопад прошёл.

Я привычно пришла на троглодитскую работу - отрабатывать призрачные троглодитские услуги.

┘Странно: я вижу это словно бы сквозь прозрачную, незримую, но явно существующую стену: забор и ворота, дом справа, пустырь слева, детскую площадку правее дома...

Я ещё успеваю подумать: может быть, всё это лжебытие, дурной сон и я сейчас проснусь где-нибудь на травке под Прагой... И, едва я успею проговорить про себя эту магическую фразу-формулу, как, безо всякого звука, а словно увлекаемый сильной воздушной тягой, забор начнет медленно подниматься. От обнажившейся сцены -медленно-медленно, тоже без звука - отделятся и так же начнут подниматься в воздух -злополучные ящики с непонятным содержимым, будочка сторожа, мётлы, грабли, лопаты, прочий хозинвентарь - и, когда площадка полностью очистится, там, в высоте, прои