Life is Miracle ("Нева" №3 за 2014 г.)

Марина Анатольевна Палей родилась в Ленинграде. Окончила там же Северо-Западный государственный медицинский университет им. И. И. Мечникова, работала врачом. В Москве с отличием окончила Литературный институт. Многочисленные публикации в журналах "Новый мир", "Знамя", "Зарубежные записки", "Волга", "Урал" и др. Автор четырнадцати книг, изданных в России и восьми за рубежом. Проза переведена на английский, финский, немецкий, шведский, японский, итальянский, словенский, словацкий, эстонский, латышский, нидерландский и др. языки. Финалист премий "Букер", "Большая книга", им. И. П. Белкина (дважды). Лауреат "Русской премии" — 2011 (роман-притча "Хор"). Работает во всех литературных жанрах. С 1995 года живет в Нидерландах.

 

Life is miracle

Нерпа

1
Дева-нерпа, с лицом, что египетский сфинкс,
на востоке финских границ,
где торф, словно порох, дымно горел,
где силен русалочий хор,
где сошлись воедино — чухонец, карел,
русин, ингриец, помор, —
дева-нерпа жила там, не зная ни вер,
ни трудов, ни праведных дел.

Там панцирь на озере осенью сер.
Там камень горючий бел.

Там дети летают на финских санях,
там девы — в цветастых платках. 
Там лыжные линии на полях
сходятся в облаках.

2
…На полозьях жених — онежский помор.
На сиденье — нерпа: бесстрастный взор.
По сторонам — темный сосновый бор.
Оба смотрят ветру в упор.

Жених:
"Проклятая нерпа! уходишь под лед,
не достать и багром с полыньи…
Какого же дьявола бьют меня влет
синие очи твои!"

Нерпа:
"Цветочный нектар мне приторно пить,  
молочные реки скучны.
Только лед могу я всем сердцем любить,
только след ускользнувшей волны".

Жених:
"Твои плавники не ласкали меня,
ты скользкая, словно сталь…
Сосед, что водяру, как воду, пьет,
обрез в сарае достал.
Достал — и вот — всадил себе в рот, 
бац! — череп к черту снесло…"

Нерпа:
"А я — все равно ускользну под лед…"

Жених:
"А ты — все равно ускользаешь под лед…
Как громко орет на пригорке народ…
Не бегите, меня никто не спасет…
Я тону, уносит весло".

 

Река

1
На Щуке на реке — 
да волны-чешуя,
и бьет хвостом в причал 
та рыбина, и злится,
и хлещет дождь такой, 
чтоб ты не замечал,
как слезы льют рекой 
и как продрогли лица
у тех, кто ждет паром, 
чтоб на берег другой…
Зачем — спроси у них, 
но и не жди ответа.
Дай мне поцеловать — 
то место под скулой,
где ты щетину сбрил, 
когда промокло лето.

2
буду лежать рекой
возле босых твоих ног
буду дарить покой,
лес, и песок, и мох

буду лизать волной
стопы твои, как плёс,
буду бежать за тобой,
я, тоскующий пес

траурной стану зарей, 
розою золотой,
камнем войди в меня,
альтом придонным запой

буду сверкать рекой —
серой, железной, стальной,
не стой же ко мне спиной,
терем ты мой расписной

лицо свое приоткрой,
поворотись! а пока 
буду лежать — рекой
я уж давно — река.

 

* * *
Только скомандовали "на старт!" — и вот, не поверишь, финиш.
Во мне жар — и нету жар-птицы. Во мне — адский холод.
Огнь — и дымящийся лед. Ты очень и очень молод.
Не подходи — ведь ни за грош погибнешь.

Горячка, да, — белая, черная — иль всякого цвета вне.
И не надобно — ни читателя, ни врача,
ни тем паче советчика. Чем он поможет мне? 
Даже рыбья кровь становится горяча — 
если живьем, в огне.

 

Гендерная разница

Пиит строчит одно: про Мутерлянд.
Она ему — жена, и мать, и дочь, и брат.
Он отвергает всех земных невест.
Таков ему положен крест: инцест.

А поэтесса — только про него,
Возлюбленного своего.
Он ей — не муж, не сын, не сват, не брат.
Он ей и есть родимый Фатерлянд.

 

31 августа

Хоронила я лето — в облачении белом:
как требует исламских этносов обычай.
Напялив траур для души и тела, 
в кафе "Аddis Abebа" я сидела — 
все — оки-доки, в рамочках приличий.

Мужчины черными затылками молчали.
Но в парандже, сквозь прорезь танка,
расстреливала дикими очами
меня — супруга чья-то, мусульманка,
не понимая тихой русской пьянки.

 

ВЕЩЬ 
                                                                 Памяти И. Б. 
Вещь не предаст тебя, не продаст, обманывать ей западло.
Налил кипяток в грелку — грелка дарит тепло.
Лег на кровать — ложе не вышвырнет тебя вон.
Накрыл себя одеялком — нежишься, как эмбрион.

Подушенька, мамушка, мягки твои все бока,
Душа твоя пуховая  вечна — переживет века.
Лампа настольная светит божественным светом.
Перегорит — заменим — и забудем об этом.

Газ на плите — честен, как Дон Кихот.
Миксер — перемелет все, что возьмет в оборот.
Сядешь в кресло —  оно мягкое,  без подвоха.
Полотенце  — не знает ни "хорошо", ни "плохо".

А в человеке не стоит скрести тепла по сусекам.
Прекрасен брак вещи мертвой — с мертвецом-человеком.
Вот он, брак навечный, хотя, скажем так, и невенчанный.
Муж — это ты, белым волком помеченный.

 

* * *

Когда твоя тюрьма тебе предстанет раем,
считай, что победил ты Люцифера.
И Бога победил. И вот, караем
"богоносителем", стебёшь  ты суевера.

Когда твоя тюрьма тебе предстанет раем,
в хлеву общественных весов и мер, —
ты сам уже ни горд, ни презираем.
Ты сам себе —  и Бог, и Люцифер.